А СЧАСТЬЕ БЫЛО НЕВОЗМОЖНО…

ТЕАТРАЛЬНЫЙ БИНОКЛЬ

Разумеется, Татьяна поет в финале оперы правильную фразу Пушкина и Чайковского: «Счастье было так возможно, так близко…». Но спектакль, поставленный Дмитрием Черняковым, получился о другом. О неосуществимости порывов пылких юных сердец, о...

Разумеется, Татьяна поет в финале оперы правильную фразу Пушкина и Чайковского: «Счастье было так возможно, так близко…». Но спектакль, поставленный Дмитрием Черняковым, получился о другом. О неосуществимости порывов пылких юных сердец, о жестокой расплате за чувство, не вмещающееся в круг привычки, что служит «заменой счастию».

«Круг» здесь вполне материальный — большой обеденный стол, за которым едят, пьют и светски беседуют провинциальные гости Лариных и позднее — петербургский бомонд, среди которого Онегин встречает преобразившуюся Татьяну. Великосветский интерьер, глухой, малиново-красный, не оставляет надежды, которая еще теплится в первых картинах с их чеховским уютом и мягко льющимися из окон солнечными лучами (сценография тоже Чернякова, костюмы — Марии Даниловой, свет — Глеба Фильштинского). Но и этот спокойный домашний мир Татьяне чужд — как сомнамбула бродит она из комнаты в комнату, встречая недоуменные взгляды гостей.

Таким же чужим петербургскому свету окажется в конце оперы и возвратившийся из путешествия Онегин. Для него не находится места за столом, лакеи обносят кушаньями. Внезапно обрушившаяся на Онегина любовь обречена, ибо у него нет сил выйти из заведенного ритуала, рванув с привычного места стол, как это делает Татьяна в сцене письма.

Летят оконные стекла, лопается люстра — отчаянный порыв преображает обыденный мир. Но все тщетно, и в финале Татьяна сама становится частью этого мира — величественная, затянутая в шелка, с высокой прической гранд-дамы. Хотя отчаяние и переламывает ее пополам.

Самую страшную цену платит Ленский. У Чернякова он неумелый начинающий поэт, который повсюду таскает папки со стихами, тут же вписывая новые строфы, и объясняется в любви по бумажке, вызывая насмешку и у Ольги, и у всех окружающих. Слова его напыщенны и заемно-литературны, но других пока нет. (Однако чувство его подлинно, и, конечно, в будущем он найдет свой настоящий стих.) Но вот будущего Ленскому не отпущено.

Нелепость гибели юноши-поэта подчеркнута случайностью стычки, в которую Черняков превращает дуэль. Все происходит прилюдно, на исходе именинного праздника, где дремлют припозднившиеся гости, а прислуга убирает посуду. И Ленского с его предсмертным «Куда, куда вы удалились», по обыкновению, никто не слушает, кроме гримасничающей полусумасшедшей старухи.

Оба Ленских молоды и по-разному хороши. Андрей Дунаев гораздо более голосист и актерский рисунок выстраивает очень естественно, вызывая настоящее сопереживание — нечастое, надо сказать, ощущение в нынешнем оперном театре.

Эндрю Гудвин (уроженец Австралии, закончивший Петербургскую консерваторию) по природным данным скромнее, однако голосом своим владеет отлично и внешне очень трогателен, словно школьник, только-только вырвавшийся во взрослую жизнь.

Другие участники первого состава тоже оставляют более яркое впечатление как вокалисты, чем певцы второго. Подлинную стать героини-премьерши демонстрирует Татьяна Моногарова, пластичная и темпераментная. Екатерина Щербаченко пока еще не везде звучит равноценно, зато радует свежим тембром. Одаренный польский баритон Мариуш Квечень лепит образ Онегина прежде всего вокальными средствами, но и как актер он очень убедителен. Чайковский, как известно, своего заглавного героя недолюбливал и самую лучшую музыку отдал Ленскому и Татьяне, заставив Онегина в конце оперы повторять любовную тему отвергнутой им девушки — тонкая месть великого композитора.

Чернякову, похоже, этот персонаж тоже не очень симпатичен, и в финале он вынуждает его совершить неудачную попытку самоубийства, странно рифмующуюся со смертью Ленского. К сожалению, этот ход все же отдает мелодрамой, в которую легко может деградировать лирический шедевр Чайковского.

Единственная в обоих составах Ольга Маргариты Мамсировой задумана режиссером полемически. Никакой резвушки-хохотушки (но с грозными низкими звуками): в Ольге чувствуются агрессия, твердокаменность и даже жестокость, когда, распевая свою выходную арию «Я неспособна к грусти томной», она резко отталкивает руки Татьяны.

Наверное, самая крупная «практическая» заслуга Чернякова — то, что он сумел внушить артистам свежее восприятие великой лирической оперы, которое, несомненно, открылось ему самому. К сожалению, это не очень получилось у дирижера Александра Ведерникова, музыкального руководителя постановки.

За годы общения с оперой музыка «Онегина», конечно, навязла в зубах у оркестрантов и, наверное, поэтому звучала то недостаточно точно, то без должной интонационной экспрессии, хотя в целом вполне аккуратно. Если же поработать в этом направлении, то «Онегин» имеет шанс стать спектаклем, близким к совершенству, — достойным великой сцены и великого композитора.