Турандот и «Идиот»

Театр им. А.С. Пушкина показал первую премьеру сезона

Почему принцесса Турандот столько раз отказывала женихам, казня всех, не сумевших ответить на ее хитроумные вопросы? Вахтангов не знал, а режиссер Константин Богомолов объяснил: инцест. У Турандот и папы-императора цветущие любовные...

Почему принцесса Турандот столько раз отказывала женихам, казня всех, не сумевших ответить на ее хитроумные вопросы? Вахтангов не знал, а режиссер Константин Богомолов объяснил: инцест.

У Турандот и папы-императора цветущие любовные отношения. Статус-кво вполне устраивает бессовестного сластолюбца и испорченную принцессу; явление умника принца Калафа им вовсе некстати. В Театре имени Пушкина премьера — спектакль «Турандот».

Неестественно-испытательские приемы постановщика, соединившего роман Достоевского «Идиот» и пьесу Гоцци, кое-как скреплены токсичным клеем черного юмора. Три половозрелых лолиточки в белых гольфах и клетчатых мини-юбках ломкими голосами поют чернушные куплеты. Над сценой горит надпись CHINA. Основной предмет реквизита — черный гроб. Набухшая самовыражением фантазия режиссера склеивает папу-императора с Рогожиным, Турандот с Аглаей и Настасьей Филипповной, Калафа с князем Мышкиным, всех вместе погружает в «эстетику безобразного», то есть в рамку из гадких стишат. Пример: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю. Придет серенький волчок и укусит за бочок. Разгрызет тебе он почки на мельчайшие кусочки. Съест мозги, кишки, желудок, ненасытнейший ублюдок. Перекусит позвоночник, мерзкий, гадкий полуночник. Будет долго он жевать, а потом пойдет блевать!»

Турандот (Александра Урсуляк) похожа на героиню «Римских каникул». Ее отец, Альтоум (Виктор Вержбицкий) — на члена Политбюро. Принц Калаф (Андрей Сиротин) — на героя передачи «Умники и умницы». Трио на подтанцовках (оно же сестры Епанчины, оно же маски комедии дель арте) – на фигуранток фильма «Школа». Коллаж из текстов «про смерть» — на игру «плохиша», которому зачем-то дали артистов, сцену, бюджет. Основной вопрос: похож ли постановщик на талантливого режиссера? — по ходу спектакля набирает черные «шары».

Как-то спасают происходящее лишь актеры. Александра Урсуляк замечательно читает монолог Аглаи, демонстрируя изящество и внутреннего, и внешнего рисунка, Андрей Сиротин обаятелен даже в своей растерянности, хотя маятник «Калаф—Мышкин» ему пока не под силу. Самый «матерый» в спектакле Виктор Вержбицкий бесцветен как Рогожин, зато убедителен как император.

Печальный итог определяет не скрещивание черенкованием детей и родителей, комедии и трагедии, но абсолютная неспособность Константина Богомолова извлечь из собственного варева, во-первых, смысл, а во-вторых, юмор. Спектакль многозначителен и искусствен, как человек, принимающий себя всерьез, без грана самоиронии.

В зале зрители озадаченно вслушиваются, нервно почесываются, хихикают. И — уходят. И не потому, что им, привычным к низкосортной ТВ-развлекухе, не одолеть интеллектуального порога, предложенного постановщиком. Потому, что шестым чувством ощущают холод мертворожденных идей постановщика, злую издевку на донышке его высказываний, так и не вырастающую в искусство.

— Зато современно, — в финале грустно объясняли друг другу наиболее выдержанные. А самую емкую оценку дал присутствовавший на спектакле Олег Табаков.

— Как вам спектакль? — спросил кто-то из критиков.

— Его бы надо в Германию отвезти! — задушевно ответил босс МХТ.