Оригинал материала
Всего-навсего – поэт
Олегу Чухонцеву исполняется семьдесят лет. Двадцать из них можно сбросить
Олега Чухонцева, наверно, можно было бы назвать младшим шестидесятником, да что-то не получается. Уж очень он отдельный. Во Дворцах спорта за коллективным скандированием стихов не замечен. Хрущев на него публично ногами не топал. Зато и...
Олега Чухонцева, наверно, можно было бы назвать младшим шестидесятником, да что-то не получается. Уж очень он отдельный. Во Дворцах спорта за коллективным скандированием стихов не замечен. Хрущев на него публично ногами не топал. Зато и книжек его не публиковали. Первую издали только в 1976 году, называлась она «Из трех тетрадей», значит, минимум три книги Чухонцева вовремя не вышли. Хотя в периодике он начал печататься в двадцать лет (а позднее даже работал в невероятно популярном в 60-е — 80-е журнале «Юность») и вообще — из ранних. Вот, например, что он писал в эти свои 20:
Класть ли шпалы,
копать ли землю
хоть несладко, да не
впервые.
Вот и выдалось воскресенье,
о плечистая дева Мария…
Этот двадцатилетний тогда юноша (пятьдесят лет назад!) нашел абсолютно точный эпитет для русской Богородицы (должна же, наверно, быть и такая)!..А вот что, в двадцать с небольшим, он понял про свой Павловский Посад, где родился, и еще про тысячу районных российских городов:
…Москва слезам не верит — это факт,
а уж районный город —
и подавно.
Он лупит завидущие глаза.
Он тянется своей
большою ложкой.
Он, может быть, и верит
в чудеса,
но прежде запасается
картошкой.
Опыт провинциальной жизни очень пригодился Чухонцеву — многим поэтам его не достает, — но не стал основанием для стенаний по «малой родине» и уж тем более для ура-патриотических построений. Из-под носа так называемой «русской партии», взлелеянной литкритиками-русофилами и юдофобами в 70-е годы, ушел чрезвычайно ценный кадр: талантливый чистокровно русский поэт, да еще и из провинции. Причем ушел сразу — первыми же опубликованными стихами и манерой творческого поведения.
Кстати, поразительно, каким зрелым Чухонцев был уже в свои двадцать! Об этом говорила Ахматова. В приблизительном пересказе: если ты настоящий поэт, уже первыми стихами должен коли не удивить, то показать, чем можешь удивить, в них уже должно содержаться почти все главное. С Чухонцевым именно так — уже с юношеских стихов. И тем не менее широко известен он был только в узких кругах (правда, в них пребывали и Давид Самойлов, и Арсений Тарковский, и Булат Окуджава, и Семен Липкин, любившие его…): ни книг не было, ни громких скандальных выступлений, ни умения и желания собираться в стаю. Всего-навсего «поэт — этим и интересен».
…Ну а потом вдруг выяснилось, что в литературном мире Чухонцева очень ждали. Понятно, всегда, ритуально вздыхая, ждали нового Пушкина, как будто не понимали, что для его появления должен родиться не гениальный мальчик, а целый талантливый народ, вдруг получивший глоток свободы… Но, оказывается, ждали и «чеховского интеллигента», желательно из провинции, конечно, русского (не Штольца же какого-нибудь!), пишущего хорошие стихи. И дождались!
Но, первую книгу ему позволили издать только в возрасте, до которого Пушкин не дожил, а вторую — когда Чехов уже умирал от чахотки. Да и в постсоветское время поначалу выпустить книгу Олегу Чухонцеву было непросто. Зато потом этой проблемы как не бывало: на него посыпались всяческие литературные премии, наиболее энергоемкая из которых последняя — премия «Поэт», учрежденная РАО «ЕЭС». Ну, это как раз очень по-российски: не видеть — так в упор, обнимать — так до хруста в костях.
И все-таки двадцать лет Чухонцева к читателям выпускали только на краткосрочные свидания под строгим цензорским надзором. Потому нынешний юбилей Чухонцева не воспринимается всерьез: время относительно, возраст — вещь интимная и сугубо индивидуальная. Тех лет, на которые поэта заморозили для читателей, как будто и не было. Значит — ему сейчас не семьдесят, а пятьдесят (кстати, примерно на столько он и выглядит). То есть — все равно юбилей!.. Полувечье. Так что — поздравляем!
Олег Чухонцев
«Какая эпоха! Какая страна!»
Попугай
Мой удел невелик. Полагаю,
мне не слышать медовых речей.
Лучше я заведу попугая,
благо стоит он тридцать
рублей.
Обучу его разным наукам.
Научу его всяким словам.
На правах человека и друга —
из него человека создам.
Корабли от Земли улетают.
Но вселенская бездна мертва,
если здесь, на Земле, не хватает
дорогого для нас существа.
Друг уйдет, а невеста разлюбит,
отойдет торжествующий враг,
и тогда среди ночи разбудит
вдохновенное слово:
— Дур-рак!
Что ж, сердись, если можешь
сердиться,
да грошовой едой попрекай.
Бог ты мой, да ведь это же птица,
одержимая тварь — попугай!
Близоруко взгляну и увижу:
это он, заведенный с утра,
подарил мне горячую крышу
и четыре холодных угла.
Так кричи над разбуженным
бытом,
постигай доброту по складам.
Я тебя, дуралея, не выдам.
Я тебя, дурака, не продам.
1961
В зверинце
В тот день, когда бомбили
Хелабруннер,
засыпав город щебнем и золой,
в тот день, когда моления
и ругань
слились над обезумевшей землей
в едином вопле к богу или в бога,
в зверинце, на активной полосе,
сошли с ума и умерли от шока
двенадцать низкорослых
шимпанзе.
Как некогда, воспрянувши
из гроба,
сын плотника приял небесный сан,
так в смерти шимпанзе воскрес
бонобо —
четвертый вид — и высший —
обезьян.
О истина, темно твое служенье,
покуда ты сомнительным
родством
пытаешь на разрыв и растяженье
и объявляешь высшим существом.
И если я под страшным
подозреньем —
отныне до неведомого дня, —
прошу тебя, карай меня
презреньем,
но только не испытывай меня.
1963
Кат в сапогах
По Малой Никитской в отечных
снегах
мурлыча расхаживал кат
в сапогах.
Пенсне на носу и на пальце рубин,
и двое в шинелях как тени за ним.
От черных застолий краснели
белки,
он шел и катал за щекой желваки.
Он шел, а в решетах шумела
весна,
и песню жевал: на-ни-на, на-ни-на.
И улица пахла, как свежий
чанах,
и каждая ветка чирикала: вах!
И каждая шубка на рыбьем меху
шуршала в ушах, отдаваясь
в паху.
Ай, рыжая челка! Духами Манон
пахнёт комсомолка — и вроде
влюблен.
Актерки, танцорки, строптивый
народ,
хотите — на выход, хотите —
в расход.
Как зябко, однако, в безлюдной
Москве,
но горный мотивчик журчит
в голове.
Какая эпоха! Какая страна!
И сердце поет: на-ни-на,
*на-ни-на…*Послевоенная баллада
— Привезли листовое железо.
— Кто привез? — Да какой-то
мужик.
— Кто такой? — А спроси
живореза.
— Сколько хочет? — Да бабу
на штык.
— И хорош? — Хром на оба
протеза.
А язык пулемет. Фронтовик.
— Да пошел!..
— Привезли рубероид.
Изразцы привезли и горбыль.
— А не много? — Да щели
прикроет.
Ты вдова, говорит, я бобыль. —
А глазищами так и буровит.
— Ну-ка, дьявол, держись
за костыль,
а не то…
— Привезли черепицу.
— Убирайся! — Задаром отдам.
Разреши, говорит,
притулиться
инвалиду ко вдовым ногам.
Я не евнух, и ты не девица,
ан поладим с грехом пополам.
Дом стоит. Черепица на крыше.
В доме печь: изразец к изразцу.
Кот на ходиках: слушайте,
мыши.
Сел малыш на колени к отцу.
А дымок над трубою все выше,
выше, выше — и сказка
к концу.
Ах, не ты ли — какими
судьбами —
счастье русское? Как бы не так!
Сапоги оторвало с ногами.
Одиночество свищет в кулак.
И тоска моя рыщет ночами,
как собака, и воет во мрак.
*
Без хозяина сад заглох,
кутал розу — стоит крапива,
в вику выродился горох,
и гуляет чертополох
там, где вишня росла и слива.
А за свалкою у леска
из возгонок перегорелых
наркоты и змеевика
граммофончик звенит вьюнка
в инфернальных уже пределах.
Страшно мал, но велик зело,
Ибо в царстве теней
пригрелся,
пожирающий знак зеро.
Вот и думай, мутант
прогресса,
что же будет после всего,
после сныти, болота, леса…
После лирики. После эпоса.