«ЗЕРКАЛО» В РУССКОЙ ЭВОЛЮЦИИ

ТЕЛЕРЕВИЗОР

— Вы работаете на телевидении более десяти лет. По вашему внутреннему ощущению, свобода самовыражения, отображения действительности подверглась изменениям? — Очень сильно менялась страна, и поэтому, разумеется, сильно менялось телевидение....

— Вы работаете на телевидении более десяти лет. По вашему внутреннему ощущению, свобода самовыражения, отображения действительности подверглась изменениям?

— Очень сильно менялась страна, и поэтому, разумеется, сильно менялось телевидение. Я никогда не работал на советском телевидении, пришел в 1991 году на Российское телевидение в революционный период. Я застал здесь абсолютную свободу — на уровне анархии. Это была свобода, которой можно было радостно захлебнуться, — совершенно никаких преград. После полной несвободы в этом было гораздо больше плюсов, чем минусов. Хотя на самом деле в одной телекомпании не может быть столько различных мнений и политических позиций, сколько в ней журналистов. Так не бывает, и сегодня нигде этого нет.

Кроме того, была полная свобода зарабатывания денег левым путем. Каждый журналист мог не только высказывать свою точку зрения, но и любую другую, за которую ему заплатят. Процветала «джинса», и это было в порядке вещей.

С тех пор ситуация менялась не один раз. Сначала возникла ситуация, когда основные телеканалы, за исключением канала, на котором я работал и продолжаю работать, были в руках крупных бизнес-структур. Это обеспечивало журналистам свободу от государства — финансовую и политическую. Но они стали зависеть от интересов своего владельца.

Потом ситуация еще раз изменилась. И сейчас таких бизнес-структур, которые бы владели СМИ и были независимы от государства, нет. Поэтому нет и журналистских коллективов, которые были бы независимы от государства. Вообще, в то время свободно самовыражаться было легче в том смысле, что тогда можно было говорить все что угодно.

— Насколько в политических программах возможна беспристрастность?

— Знаете, беспристрастности нет. Это все выдумки. И вы небеспристрастны, и я тоже. Другой вопрос, с чем связана эта пристрастность. Она может быть связана с материальными интересами, личными или политическими симпатиями или антипатиями, привычками, мировоззрением — чем угодно.

На западном телевидении тоже нет беспристрастности, там скорее существует привычка к изложению фактов без комментирования. Но факты невозможно излагать объективно. Любой факт в ваших ушах будет выглядеть по-другому, чем в моих.

Вот пример: сегодня в лесу произошел драматический случай — волк съел зайца. Если мы этим ограничиваемся, то это беспристрастное изложение. И то — уже в постановке вопроса указывается, что заяц — жертва, а волк — агрессор. Но если копать дальше, то можно идти в любую сторону. Может быть, сволочной волк клацает зубами, ищет, кого бы съесть, и попадается ему заяц — добродушный, ответственный парень, отец семейства. Проходил мимо волка — и привет, сожрали его. Волку — высшая мера. Но поскольку пока мораторий — пожизненное. Можно в другую сторону — у волка тоже семья, маленькие волчата сидят голодные, морковкой волк не питается, у него свои проблемы — волк питается зайцами. Пристрастность или беспристрастность? Если мы показываем по телевидению плачущих зайчат — значит, мы на стороне зайца. Если покажем плачущих волчат и папа идет на охоту, чтобы их прокормить, мы оправдываем волка. Беспристрастности нет! Сердцу не прикажешь.

— Но ведь пристрастность идет рука об руку с пропагандой.

— Всякое средство массовой информации — это инструмент пропаганды так или иначе. Чьей пропаганды — другой вопрос. Пропаганда здорового образа жизни, социальной справедливости, порядка и закона, нормальных человеческих устоявшихся этических норм — это все есть пропаганда. А не только пропаганда президента Путина!

— Работая на государственном канале, вы ощущаете себя госчиновником?

— Нет, чиновником — ни в коем случае. Мое внутреннее самоощущение абсолютно нечиновное и никогда таким не было. Ну посмотрите, разве я похож на чиновника? Знаете, это вопрос самоидентификации.

— А в период предвыборной кампании телевидение становится в большей степени инструментом пропаганды?

— В нынешнюю предвыборную кампанию этого я как раз не замечал. Телевидение было оружием пропаганды в 1996 году — тогда все телеканалы объединились в поддержку Ельцина. Телевидение занимало открыто пропагандистскую позицию, только уже не единую, и на выборах в 1999 году. Очевидным было наличие двух лагерей — путинского и примаковско-лужковского.

Что касается последней предвыборной кампании, телевидение вело себя крайне нейтрально. Все «цыганочки с выходом» исполняли сами политические персонажи… Вы помните хоть один убойный комментарий, наезды, какие-нибудь разоблачения? Просто предоставляли трибуну разным людям, а они уже выкаблучивались как могли.

— Но ведь необязательно разоблачать. Можно просто упоминать в первых трех новостях «Единую Россию» и где-нибудь в провинции, где принимают один канал, формировать пресловутое массовое сознание.

— Да, «Единая Россия», несомненно, упоминалась много. Но не будем забывать, что люди, возглавляющие «Единую Россию», занимали важные государственные посты и все время давали информационные поводы.

— Или информационные поводы находили в том, что эти люди возглавляют «Единую Россию».

— Можно сказать и так. Партия власти, естественно, пользовалась тем законным ресурсом, который был у нее в руках. Поскольку речь идет о политической борьбе, я бы не стал это осуждать. Вот что я вам скажу: цензура, закрепощение свободного слова — все это внутри нас. Нет цензора страшнее внутреннего. Как только журналист сужает свою внутреннюю свободу — тут появляется главный цензор. Повышенная самоцензура сейчас присутствует у журналистов. Я вижу, как журналисты стали работать напряженнее со знаком минус — все время ловят себя за язык или за руку.

Я не вижу, чтобы это нагнеталось «сверху». Я сам политический журналист, меня никто не бьет по голове, не говорит, о чем мне надо писать или говорить. Этический цензор, конечно, должен быть: надо думать, что говоришь. Но что касается не этики, а политики… Просто бояться не надо, нужно свободнее себя чувствовать. Пока еще, по-моему, ни одного журналиста не выгнали с работы за то, что он что-то не то сказал.

— Многие западные специалисты считают, что эти выборы сделало телевидение, то есть партии получили столько голосов, сколько их показывали по телевизору…

— В этом есть доля истины, потому что в телевизионную эпоху в любой стране в значительной степени избирательную кампанию делает телевидение. Кеннеди в свое время — хотя это был еще не расцвет телевизионной эры — стал президентом, потому что симпатичнее выглядел на теледебатах. Живые люди выбирают живого человека.

Сейчас популярен Путин, и если партия говорит, что поддерживает Путина, то за нее проголосуют. Но есть масса политиков, которых можно показывать хоть каждый день, их будут узнавать, но они не смогут стать президентом.

— А вы государственник? Вы любите власть?

— Я не люблю власть. Я государственник в том смысле, что я сторонник достаточно твердого, определенного порядка и игры по правилам. Мне нравится демократическое правовое твердое государство, которое существует для того, чтобы защищать права граждан. А власть как таковую я не люблю: ни свою над кем-то, ни чью-то надо мной.

— Как считаете, кто угрожает нашей молодой демократии — националисты, коммунисты, олигархи?..

— Очень много опасностей. У нас — тяжелое историческое наследство, следовательно, и психологическое. Наш народ почти никогда не был свободным, люди не привыкли к этому состоянию, как и к ответственности, и к инициативе. Люди не любят, когда у соседа хорошо…

Эта распространенная психология влияет и на власть, поскольку власть не может не ориентироваться на настроения народа. В середине 90-х наиболее опасны были совершенно оборзевшие олигархи, сейчас опасно поднимают голову шовинисты. Огромная угроза — несоответствие наших экономических реалий и масштабов страны…

— Вернемся к телевидению. Еще недавно ваша программа конкурировала с программами Киселева, Парфенова, Леонтьева. Сейчас конкурентное поле значительно сузилось. Вам стало легче работать или вы ностальгируете по тем временам?

— У меня нет ностальгии: я работаю, как работал. «Итоги» Киселева или «Намедни» Парфенова никак не влияли на мои программы. Это же не забег, каждый работает сам по себе. Кто бы ни был на других каналах, я должен находиться в форме всегда. Каждый профессионал должен это понимать.

— Часть зрителей некоторое время ставила вас в один ряд с такими политическими провокаторами, как Доренко и Леонтьев. Вам уютно в такой компании?

— Я не слышал, чтобы меня ставили с кем-то в ряд, потому что я никогда не занимался политическими провокациями. Я никогда не считал ничьих костей, паспортных лет, не копался ни у кого в тазобедренном суставе. Я никогда не искал ни на кого чернуху, не искал, кто с кем спит и ходит в баню. Провокациями я никогда не занимался.

К тому же я по-разному отношусь к Доренко и к Леонтьеву. Я не хотел бы распространяться на эту тему, но я их ставлю по разные стороны. Доренко, на мой взгляд, нерукопожатен. А с Мишей Леонтьевым мы нормально общаемся.