И боязно за дно

Вышла новая книга Игоря Иртеньева

В сборник «Марксистский переулок» (М.: Аванта+, Астрель, 2010) Иртеньев включил стихи второй половины нулевых… и сама топография определила тональность книжки. Совершенно понятно (и боюсь, не только поэту), что Марксистский переулок — это...

В сборник «Марксистский переулок» (М.: Аванта+, Астрель, 2010) Иртеньев включил стихи второй половины нулевых… и сама топография определила тональность книжки.

Совершенно понятно (и боюсь, не только поэту), что Марксистский переулок — это не только улица за Таганкой, где Иртеньев жил в детстве. То есть улица тоже, само собой: ей и баллада посвящена. Но символика смысла шире: Марксистский переулок — какой-то преисподний Дантов патрубок… не то чтоб ад — но объездные или подъездные пути к нему… по этой заречной улице мы топаем строем в 140 оставшихся миллионов уж двадцать лет. А он, зараза, Марксистский переулок, оказывается в наших широтах каким-то бесконечным.

И все при том — переулок. Со всей присущей ему застенчивой провинциальной дурью, кривыми заборами, должным количеством лопухов. Вот что обидно-то.

Об этом — по преимуществу — Игорь Иртеньев сейчас и пишет.

«Не верю я, что туз пиковый, Властитель наших дум и грез, На путь направил тупиковый, Ведомый им же паровоз. Корить его за это мне ли? Ведь отправляясь в дальний путь, Он видел свет в конце туннеля, Пусть красный — разве в этом суть?»

Двадцать пять лет назад читатель Иртеньева ржал в голос — мажорным, шампанским хохотом. И ржал, как ему казалось, в остывающий след той родной, тупой, вязкой, гунявой простоты, которую так блистательно пародировали ранние стихи Иртеньева. Теперича оказалось — главное веселье, смешное до чертиков, было впереди.

А гунявая простота никуда не делась. Сохранила себя. Осталась в законе. С ней даже проще — притом, кажется, любому машинисту на паровозе. И это многое объясняет в происходящем. Отчасти и определяет логику событий.

Закаленный общим опытом, Иртеньев становился жестче и жестче. Прежняя легкость интонаций лишь вспыхивает в «Марксистском переулке». И лишь в самом альбомном, в том славном жанре, который Давид Самойлов называл «В кругу себя»:

_ …Тут заглянул на днях в ОГИ я, Стремясь найти себе приют, Так там настолько все другие, Что даже баб своих не бьют. _
Но определяя глобальное, автор едок и сух, как кристаллический спирт.

«Зарницы полыхают грозно, Тяжелый воздух недвижим. Бежим, пока еще не поздно. А нет — тем более бежим. Уже нет времени на споры — Понятно все и так давно, Уже нет времени на сборы — Вот-вот захлопнется окно. …Пока всем скопом не накрыло Нас всех — здоровых и калек. Бежим, покуда эти рыла Наш не возглавили побег».

В каких-то строках нового сборника голос кажется глухим, жестким, усталым.

В других — возвращает себе прежний блеск. Эти строки тоже страшные:

_ Страна моя идет ко дну Со мною заодно, А мне обидно за страну И боязно за дно._

…Впрочем, некое гусарство есть и в этих строках. Кому боязно за дно (это как же надо гордиться родиной, чтоб такое в голову пришло) — тот еще внутренне готов к русскому классическому: «Авось да прорвемся!».