В Германии запрещено выращивать и продавать наркотики, а об употреблении ничего не сказано В этот раз Умка путешествует по Европе и наблюдает нравы местных жителей, празднующих Фет де ля Мюзик и «Кристофер-стрит». «Вы что, собираетесь...

В Германии запрещено выращивать и продавать наркотики, а об употреблении ничего не сказано

В

этот раз Умка путешествует по Европе и наблюдает нравы местных жителей, празднующих Фет де ля Мюзик и «Кристофер-стрит».

«В

ы что, собираетесь уехать на эти выходные??? – спросили нас в Берлине. – С ума сошли, ведь будет Фет де ля Мюзик!» Мы остались и не пожалели. В выходные, приходящиеся на летнее солнцестояние, по всей Европе (а может, и не только Европе, не знаю) проходит такая штука – Праздник музыки. Во всех городах, на всех площадках одновременно. Бесплатно. Надо только заранее просмотреть программу и выбрать, чего хочется.

Самый лихой район Берлина (восточного) – Пренцлауэрберг, где до наведения властями новейшего орднунга было множество сквотов – самостийно захваченных «альтернативной» молодежью бесхозных домов, живописно полуразрушенных, с головы до ног раскрашенных и расписанных всяческими лозунгами. Долгожданные капиталисты, не гнушаясь брандспойтами и дубинками, разогнали панков, наиболее упорных заставили выкупить захваченные дома и устроили по всему району скучный одноликий ремонт, но Фет де ля Мюзик напомнил мне былые веселые времена.

Вот, например, «приключенческая игровая площадка» на Зенефельдерплатц. Рядом с замысловатыми бревенчатыми конструкциями, где в обычные дни под присмотром бывших безобразников ломают себе шеи смелые немецкие дети, топчется цветная пренцльбергская публика: юноши в дрэдах, увесистые загорелые тетки в рискованных нарядах, бородатые очкарики средних лет, небрежно полуодетые девицы, а на сцене черно-белая реггей-группа, совершенно не знаменитая, одна из тысяч, дает оторваться так, как и не мечталось нашим растаманам, прости господи, из глубинки. Тут же народ невинно раскуривается: в Германии запрещено продавать, а теперь еще и выращивать, но насчет употребления ничего не сказано.

Позже мы переместились в Мауэр-парк – «парк Стены»; наш предводитель уверял, что там будут играть лучшие группы и, наверное, всю ночь. В обычный день место довольно неуютное, длинная асфальтированная дорожка с некоторыми загогулинами, по обе стороны вроде как лужайка, и один из «берегов», как бывает у реки, высокий, а за ним огромный крытый стадион. Именно здесь, кажется, Уотерс и выступал. На месте дорожки проходила Берлинская стена, а загогулины, очевидно, имели военное назначение. Сейчас весь «высокий берег» усижен народом, внизу на дорожке течет туда-сюда толстая людская река, сияют разноцветными огоньками и благоухают сосисками ларьки, и грохочут ди-джеи на двух площадках: маленькая, ближняя, бьет по башке высокими частотами хауса, а большая, дальняя, солидно ухает под ребра запредельными басами даба, и перед ней качается зачарованная толпа (как они физически выносят такие низа вблизи – для меня загадка).

Мы устроились поудобнее и стали ждать. Наконец на большую сцену вышел живой человек и поздравил всех с праздником. «Сейчас начнется, — сказал наш предводитель, — музыканты идут». Но это были не музыканты, а, конечно же, техники, которые стали сматывать аппаратуру. Осталось только чудесное ощущение праздника и огоньки сигарет, звездочками вспыхивающие в темной толпе внизу. Электронная музыка заткнулась (одиннадцать часов – святое дело), и стала слышна монотонная дробь барабанного круга: посредине парка сидели человек восемь, в основном черных, с африканскими барабанами, и качали силу из почти уже круглой луны. Сотня человек плясала вокруг, и, подобравшись поближе, я увидела бабку совершенно советского вида и непонятного возраста с каменным изумлением на круглом лице, она каким-то образом оказалась в самой гуще барабанщиков и, очевидно, впала в подобие транса. Периодически она начинала топтаться, как на сельской свадьбе, и прихлопывать не в такт, но тут же снова погружалась в изумление столь глубокое, что застывала на полдвижении, приподняв руки, как манекен. Никто бабку не трогал, ничего ей не объяснял, не смеялся, не удивлялся.

На следующий день Берлин справлял другой праздник: «Кристофер-стрит», парад гомосексуалистов. Я, честно говоря, толерантностью не страдаю, но зрелище настолько захватывающее, что я даже стала чуть получше относиться к этой странной части человечества. Скучнее всех, как всегда, выглядели и вели себя лесбиянки. Среди грохочущих низкопробной музычкой грузовиков с лозунгами, огромными куклами, воздушными шарами и гроздьями разнокачественных тел в ярких тряпках, люрексе и перьях мне более всего глянулся скромный автобус «Голубые и лесбиянки в полиции», в котором ехали улыбающиеся личности всех полов в зеленой униформе, а среди нагло-пестрой, охотно позирующей фотографам толпы — терпеливо ковыляющий в деревянных башмаках толстый пожилой джентльмен с седой щеточкой усов, на нем были соломенная шляпка с цветами, платье в кружевах и рюшечках и надпись: «Тетя Антье вышла погулять». Он небось уже лет тридцать ходит на эти парады. Как раз в этот момент толпа валила по Улице 17 июня, мимо огромного памятника, который «мы» построили «им» в честь нашей над ними победы, полная фантасмагория, но, увы, у меня кончилась пленка. На одном из грузовиков с лозунгами в духе сексуальной революции отвисало в числе прочих полуголое существо с лицом старой шлюхи и гримаской лицемерной гимназистки с двумя косичками и в постоянно поправляемых розовых очках; силиконовый бюст его терзал ушлый паренек в джинсах с очень живыми и хитрыми глазами. Существо ухмылялось, извивалось и посылало публике воздушные поцелуи.

Парад продвигался все ближе к круглой площади с колонной, где, судя по всему, стояла сцена и играла живая музыка вроде соула. Естественно, когда я добралась дотуда, музыка сменилась митингом, ровно таким же тоскливым, как любой другой митинг, на сцене перед шикарным аппаратом собрались человек десять официально одетых дяденек и тетенек, которые по очереди кричали в микрофон про права и равные возможности. Особенно они хотят иметь детей на общих основаниях (не поймите меня правильно). Я плюнула и ушла в парк, но с полдороги вернулась – захотелось посмотреть, как там поживает сексуальная революция. Грузовики застопорились, их разноперое население утомилось и скучало. Существо с косичками, воровато озираясь, сидело внутри грузовика на лавочке и сворачивало внушительных размеров косяк. «Абер дас ист нихт фрау!» – с веселым уважением заметил загорелый старичок-итальянец с «кодаком» и предложил мне коричневую сигаретку.

Умка