Не ангелы — хранители

Обстоятельства

В юности я работала в Питере экскурсоводом и заметила, что такие слова, как “шедевр”, оставляют моих экскурсантов-школьников совершенно равнодушными, но стоит произнести “золото”, “бриллианты” — глаза у всех загораются. Разве это...

В юности я работала в Питере экскурсоводом и заметила, что такие слова, как “шедевр”, оставляют моих экскурсантов-школьников совершенно равнодушными, но стоит произнести “золото”, “бриллианты” — глаза у всех загораются.

Разве это удивительно? Ведь они только-только читали “Тома Сойера”, “Остров сокровищ”. И первая реакция ребенка (вспомните себя в детстве): вот бы стырить! Иногда они произносят это вслух, а если побоятся (рядом учительница строгая), обязательно подумают про себя. А потом они натыкаются глазами на сидящую на стульчике в углу музейного зала бабушку и удивляются: как это ей удается сидеть на золоте и не тырить.

Взрослея, мы прячем этот здоровый детский интерес к сокровищам за рамки приличия. Но нет-нет да и ковырнем дверную ручку, покрытую тончайшим слоем золота, проходя по анфиладе очередного дворца-музея. Несмотря на строжайшие предупреждения бабушек-смотрительниц этого не делать.

Меня очень больно задела история с кражей в Эрмитаже. Задел даже не сам факт кражи, а реакция на нее нашего общества. Ведь практически никто не усомнился в том, что хранительница Лариса Завадская действительно воровала, никто не произнес: нет, этого не может быть. Как-то слишком легко мы приняли этот факт. Более того, большинство из нас прониклось в этот момент даже сочувствием к самой загадочной (сами-то картин не пишут) для нас части интеллигенции — искусствоведам: мол, тоже люди.

Мол, да, нищета, да, зарплата у Завадской маленькая, у ее мужа — доктора наук, преподавателя истории — тоже, живут в коммуналке, она больна диабетом, он — астмой, еще мать-инвалид, сына надо воспитывать… А тут каждый день — драгоценные музейные экспонаты. А потом якобы узнала о грядущей проверке, испугалась и умерла от сердечного приступа.

Вроде так все понятно, так просто. Просто ли?

Во-первых, Завадская умерла не от сердечного приступа, это был тромб. Во-вторых, проверка, в ходе которой обнаружили недостачу, была следствием смерти, а не ее причиной (это была обычная процедура передачи экспонатов хранителю, заступившему на место умершего). В-третьих, у следствия почему-то не возникло вопросов к руководству Эрмитажа, которое как минимум 8 лет не устраивало проверок у Завадской (а ведь у нее было четыре тысячи единиц хранения, и все это — драгметаллы, эмаль, камни). Но следствие закончено, и теперь это не так важно. Важно другое.

Общий фон, сопровождавший скандал: злорадство и даже некая радость. Помните детское: сидеть на золоте и не тырить? Вот, мол, сработало! Подтвердилось!

Но одним этим объяснить такую реакцию общества нельзя. Есть что-то еще. Более глубинное. Я вот что думаю.

Представить, до конца осознать масштабы сталинских репрессий мы сейчас уже не можем. Только кольнет иной раз память об искалеченной судьбе родного дедушки, а так все равно — сухие цифры. Мы их знаем, но неспособны почувствовать, что ли.

Но что — мы? Ведь известен же феномен, когда человек, попав в лагерь, начинал думать, что и правда все вокруг — вредители и шпионы, что только он — ошибка. Слишком тяжело было поверить, что все люди, тысячи и тысячи, которых он, в отличие от нас, видел своими глазами, сидят безвинно. Человеческая психика не справлялась.

А те, кто не имел никакой другой информации, кроме официальной, конечно, верили в такое количество врагов народа, более того (и страшнее) — привыкли к этому количеству.

И “враг народа” в сознание народа вошел как интеллигент. Хотя интеллигенцию “разоблачали” не больше, чем, например, крестьян. Но заметнее. Готовность узнать, что очередной интеллигент — вредитель, плюс чисто обывательское: “Все люди” — выкристаллизовало в сознании (подсознании) изначальную презумпцию виновности интеллигенции. А нынешние времена добавили еще и цинизма — болезни, от которой надо лечить.

Мне стало страшно за сотрудников Эрмитажа. Я представила, как сильно это все ударило по ним.

...Просто так в Эрмитаж не попадают, даже в наши рыночные времена. Эрмитажники — это особая порода людей. Их объединяет преданность Эрмитажу, они работают не за деньги (представляю, какое ехидство может вызвать последняя фраза в свете скандала с Завадской, но это так!). Они не могут пережить ухода на пенсию — без Эрмитажа они очень быстро умирают.

Они хрупкие. Их надо беречь. Они каждый день соприкасаются с шедеврами, с высоким искусством. Это на них сказывается. Они добрее нас. У эрмитажников есть странная особенность: они относятся к произведениям искусства как к живым людям. Разговаривают с ними. Скучают по ним, когда их увозят на выставки. Жалеют их, как больных, если им нужна реставрация.

Когда 15 июня 1985 года один из посетителей Эрмитажа облил рембрандтовскую “Данаю” серной кислотой и ударил по ней ножом, они говорили: “Ее зверски убили”, “Это была пытка для нее”…

Весь Эрмитаж рыдал. И эта трагедия объединила эрмитажников и простых людей: питерцы приносили цветы и клали их на пол под стеной, где висела “Даная”.

1 августа 2006 года, когда директор Эрмитажа Михаил Пиотровский объявил о пропаже экспонатов, тоже произошла трагедия. Но она разъединила.

Тогда, в 85-м, мы узнали, что произведения искусства ранимы. Сейчас, в 2006-м, мы не захотели знать, что люди ранимы еще больше.

У меня есть знакомые эрмитажники. Недавно, придя к одному из них в гости и окинув взглядом стены, я глупо пошутила: “Картины из Эрмитажа?”. “А все шкафы набиты золотыми табакерками”, — тут же отозвался он — не раздраженно, а спокойно и как-то привычно, и я поняла, что с прошлого августа над его картинами глупо подшучивали уже сто раз.

У меня целых четыре знакомых эрмитажника. И каждому я предложила выговориться на страницах “Новой” (ведь накипело же!). Все четверо отказались. Не потому, что устали от этой истории, а потому, что их за это могут уволить. Я предложила напечатать их, не называя имен, но они все равно не рискнули. Без Эрмитажа они себя не мыслят.

Я не настаивала. Я их понимаю.

Сейчас на них навалились бесконечные проверки. И проверяющие особо не церемонятся: презумпция виновности практически узаконена. Знаете, кто ее узаконил? Думаете, журналисты? Нет, первым был Пиотровский — главный эрмитажник и единственный, кого журналисты защищали (правда, под циничным предлогом: якобы скандал — это наезд на него).

Так вот, сразу после пресс-конференции, на которой он объявил о пропаже экспонатов, было общее собрание сотрудников Эрмитажа. И вместо того чтобы приободрить своих подопечных, вместо того чтобы сказать: “Пока следствие не закончено, не будем верить” — Пиотровский сразил всех фразой: “В наших рядах появились “оборотни”. Напомню: это произошло 1 августа прошлого года, до суда — более семи месяцев. Но Пиотровский свой суд уже свершил.

Чтобы все проверить до конца, понадобится несколько лет. Почему так долго — спрашиваю я своих знакомых. И они ошеломляют меня ответом. В лучшем музее страны, в одном из пяти лучших музеев мира до сих пор нет электронной базы! Большинство хранителей по-прежнему работают с рукописными инвентарными книгами. Не у всех научных сотрудников есть компьютеры.

Почему? Ведь все говорят, что Пиотровский — хороший менеджер. Всем известно, что Эрмитаж неплохо зарабатывает (некоторые картины большую часть года гуляют по выставкам, это дорогого стоит). “Все дело в цели, — объясняет старший из моих знакомых. — Когда-то мы работали для вещей. А теперь получается: вещи работают на нас. И цель теперь — не сохранять вещи, а зарабатывать на них”.

…Сейчас в Эрмитаже в рубенсовском зале выставлен “Союз земли и воды” московского коллекционера Логвиненко. Все эрмитажные специалисты сказали Пиотровскому: это никакой не Рубенс, это хорошая копия XVIII века, выставлять ее в Эрмитаже — позор на весь мир. Но Пиотровский пренебрег мнением специалистов.

Логвиненковский “Союз земли и воды” в рубенсовском зале — унижение для эрмитажников. Но он висит, а они молчат. А что они должны делать? Публично заявить, что бизнесмен Логвиненко “отмывает” в Эрмитаже свой XVIII век под видом Рубенса? И потерять работу, которая для них и есть жизнь?

Должны ли искусствоведы быть героями и борцами? Не знаю.

Я знаю, что их надо беречь. Даже если один из них оступился. Тем более — если один из них оступился.

И не должно возникать таких ситуаций, когда перед ними встает выбор: лезть на баррикады или молчаливо сносить унижение. И то и другое по сути губительно.