Или эксклюзивная фотография На углу красной кирпичной стены висел истертый листок: «Внимание, розыск!». Под чернильным силуэтом головы неровными печатными буквами сообщалось: «Ушел из рая и не вернулся человек. Особые приметы: отчужден от...

Или эксклюзивная фотография

Н

а углу красной кирпичной стены висел истертый листок: «Внимание, розыск!». Под чернильным силуэтом головы неровными печатными буквами сообщалось: «Ушел из рая и не вернулся человек. Особые приметы: отчужден от Бога, ищет выгоду во всех делах. Всем, кто что-либо знает о нем, просьба сообщить по адресу: Кривец, специнтернат, Михаилу Ивановичу».

Кривец — небольшое селение в Ярославской области, названное так из-за кривизны рукава Волги. За невысокой и редкой оградкой под высокими соснами прятались домики специнтерната. Верно, сама природа своим благолепием подсказала место для богоугодного пристанища инвалидов и престарелых.

Проникая сквозь решетку в окна кабинета, лучи солнца мешали фотографу. Клиент все время отворачивал голову в сторону.

— Фас, пожалуйста, нам ваш профиль не нужен,— повторял фотограф.

— Дядя Коля, действительно, ты же не в милиции, — не выдержал директор.

Дядя Коля, повернув к нам лицо с рыжеватой, остриженной клинышком бородкой, надев очки, читал речитативом по дрожащему листку:

— Мир к железу привык… кхе-кхе… Он на глине был жалок и ветох. Государство растений проходит с железным жезлом… Я видал, как фиалки под солнцем цветут на лафетах запыленных немецких орудий в полях под Орлом…

— На майские буду читать пионерам, — сказал нам, закончив чтение, дядя Коля. Крякнул. Взяв трость, профессорской походкой вышел из кабинета.

В коридоре прошипели: «Фуфло твоя ксива, новую мантулить надо».

Шла съемка на паспорт. Пришла резолюция срочно выдать всем документы гражданина России. У многих жильцов интерната паспорт отобрали еще во времена первой отсидки.

На воле эти люди оказались бездомными: кто бродяжничал, кто воровал.

Следующим вошел к фотографу Михаил Иванович. Морщинистый, высохший, как дерево в жару, мужчина без лет. Дядя Миша потирал наколку на синеющем из рукава пиджака жилистом кулаке. Он не помнит, когда последний раз держал в руках паспорт. Пятый год в Кривце. Когда-то был, как сам говорит, «скалолазом».

И работал бы Михаил Иванович монтажником, тянул бы высоковольтку по просторам родины, электричество в Кривец, Воркуту, Магадан, если б в один день — после получки — не пришил собутыльника.

— Получил аванс… — начинает свой рассказ дядя Миша. — Обмыл с соседом, пиджак с деньгами у него оставил, проснулся в полседьмого (тогда вино до семи продавали), захожу к нему: «Похмели», а он: «Нету». Я: «Где мой пиджак?». Он: «Не видел». Ну, говорю, мразь безбожная, трудового человека грабить… На подоконнике черенок от лопаты лежал…

После скорой расправы монтажник, надев пиджак, еще успел в магазин. В пиджаке его и судили по 103-й, но отсидел не все, за примерное поведение дали вольную с постоянным надзором участкового. На работу без паспорта не брали. Когда участковый надоел, решил обменять квартиру на меньшую с доплатой. Новоселье отпраздновать не успел, как явился участковый «с поздравлением»: «Ты что, козел, решил слинять от меня?». И отправили дядю Мишу за нарушение режима на зону досиживать. Но вскоре судьба улыбнулась ему, объявили амнистию. Вернулся он на новую квартирку, дверь открывает и видит на полке фуражку участкового.

Пошел дядя Миша к депутату заявлять о краже квартиры.

— Как ты можешь на власть жаловаться, — ударил кулаком по столу депутат, — она тебе свободу дала…

— Какую свободу? Ты, п…р гнойный, меня освободил, что ли? — не выдержал дядя Миша…

Сбежал от охранника и прыгнул в трамвай.

На свободе дядя Миша мыкался еще долго, пока не оказался на операционном столе с язвой. Из больницы его, без паспорта, семьи и дома, отправили в Кривец.

— Да, если бы вино не продавали только до семи…— глубокомысленно заметил директор.

Директор интерната Николай Крайний – врач из русских эстонцев. После распада Союза он оказался без работы со старым советским паспортом. Кто-то из знакомых предложил это место в ярославской глубинке. Сейчас тоже российский паспорт получает. Со своей судьбой Крайний как-то справился. Захотелось и другим помочь.

— Я ведь хотел в этом бардаке навести порядок,— произнес директор.— Места-то какие… Сосны, Волга… кладбище. Завести тут натуральное хозяйство и горя не знать. Ловить рыбу, собирать грибы, копать картошку.

Но европеизировать Кривец русскому эстонцу Крайнему пока не удалось. Питомцы интерната не захотели обеспечивать себя. «Разучились работать, — посетовал директор. — Им бы лучше по карманам мелочь тырить, просить милостыню и бутылки собирать».

Ж

ила в интернате Зина. Сколько лет ей, уж и сама не помнила. Всю жизнь воровала. «Я, Николай Маратович, — разоткровенничалась как-то Зина, — если не украду, чувствую себя плохо — мигрень начинается».

Как-то выбралась она в Рыбинск. Зашла в подъезд, а там свадьба. В этот момент жениха заставляли выкупать невесту. «Имя милой на подносе ты рублями напиши», — завизжали подружки. Потом, выставив туфли за дверь, стали кричать: «А невеста-то у тебя босая, бо-са-я!». Пока родня жениха вынимала последние деньги, туфли исчезли, как в сказке. Если жених был готов смириться с босотой невесты, то родня новобрачной побежала во двор.

Недолго Зина примеряла обувку. «Белые, на высоком каблуке, по ноге, никогда таких не было», — вспоминала она потом.

…В фуфайке, с красивыми ногами стояла она в луже на рыбинских задворках, когда повязала ее пьяная шобла.

Недавно на вечную «невесту» опять запрос пришел. Значит, снова залетела.

Как я понял, кривецкие живут сезонной работой.

Сейчас вот готовятся к юбилею Санкт-Петербурга. Наслышаны о том, что в Питере будет много иностранцев.

Главной заботой Крайнего было лечение подопечных. Его, западника, к тому же и доктора, раздражает система лечения. А точнее, система обмана.

— Мы же платим страховые по понятиям. Михаил Иванович, вот ты лежал в больнице, тебе капельницу ставили, процедуры проводили? А? Нет.

Дядя Миша покорно покинул больницу, не долечив язву. Он даже не поусердствовал, не дошел до регистратуры, чтобы узнать, а от чего его лечили марганцовкой и аспирином.

— Беспредел, — проскрипел дядя Миша. – Вот раньше были вора€. Сидели: вора€ отдельно, мужики отдельно. Был порядок. Помню, два грузина сбежали, взяли с собой белоруса, жрать-то надо в дороге. Вот, бывало, подойдешь к любому: братан, покурим? Базару нет. А сейчас… сидят шоколадные мальчики. Сами по себе. Какая-то баулина у него, как куркуль, жрет один. Блатота.

— Вот, допустим, дядь Миш, пенсионный фонд — это как общак? — спросил директор. — А что бывает с теми, кто залезает в общак?

Дядя Миша провел по шее.

— А вот Мавроди, по-твоему, вор? А Березовский? – не унимался Крайний.

— Не-ет… Какой же Березовский вор? Вот у тебя лежала пачка. Тут на столе, — обратился ко мне.— Я ее взял незаметно. Украл, — довольно сказал он. — А тут у всех на глазах, какое же это воровство! Сами отдали.

Дядя Миша был смотрящим. Одно время имел даже свою экономку (женщину, на которую не надо тратить деньги).

В коридоре кто-то громко крикнул: «Обломись… канай отсюда». Смотрящий вышел успокоить народ.

Крайний поправил берет. Он похож на художника. Грустно пояснил: конечно, и у них в доме случается всякое, люди же живые, ну это, как говорится, дела семейные. На столе директора лежала папка: «Дело …». «Обеспечаемый (никакого иного, более благозвучного слова в канцелярском языке для клиентов интерната не нашлось. — С.С.) Антоненков в состоянии алкогольного опьянения подошел к кровати обеспечаемого Кондратьева и растопыренными пальцами рук ткнул в глаз… Обеспечаемый Кондратьев взял с тумбочки алюминиевый чайник… Обеспечаемый Антоненков открутил ножку от кровати…»

В

районе требовали ускорить паспортизацию. Впереди выборы. В спешке случился казус. На «обеспечаемого» Смирнова пришла бумага: при проверке обнаружилось, что будто бы он в 47-м году сбежал из Владимирской тюрьмы. А кривецкий Смирнов дальше Рыбинска не выезжал отродясь. Перепутали в компьютере МВД!

— Я считаю, наши обеспечаемые — да, маргиналы, да, живут одним днем. Изо всех ценностей у них только одна жизнь и осталась. И мы здесь для того, чтобы оберегать ее.

В последнее время кривецкие увлеклись богомольством. Смотрящий дядя Миша стал пастором. Кто-то привез бесплатную Библию из города. А там американский адрес издателя. Написали в Америку: «Нуждаемся в Слове Божьем». Американцы прислали книг на весь интернат. А потом, спустя полгода, вдруг приехали проведать рабов божьих. Так кривецкие богомольцы опять у них запросили Слово Божье. «Мы же вам присылали Библию», — удивились миссионеры. Все книги продали на рынке.

В

о дворе поэт дядя Коля читал медсестре: «Беспощадным железом покой человека изрезан…».

— Это он свои стихи читает? — спросил я директора.

— Недогонова, поэта-фронтовика, но читает как свои.

Дядя Коля переписывал кусками из подшивки «Огонька» «Балладу о железе». И относил, как свои, стихи в газету «Волжские зори». Как-то редактор не удержался и спросил: а не кажется ли вам, когда вы пишете, что вроде как не вы это написали?

— Еще как кажется, — спокойно сказал плагиатор и доверительно шепнул: — Это моей рукой Он водит…

И показал пальцем в небо.