ОН ВЫШЕЛ ИЗ ЛЕССА

СВИДАНИЕ

Скульптор Николай Силис, мастер формы, автор знаменитого «Дон Кихота» с цветочком, «Трех граций» и множества других работ неповторимой пластичности, один из «идущих против ветра», готовит в мастерской работы к выставке в ЦДХ на Крымском...

Скульптор Николай Силис, мастер формы, автор знаменитого «Дон Кихота» с цветочком, «Трех граций» и множества других работ неповторимой пластичности, один из «идущих против ветра», готовит в мастерской работы к выставке в ЦДХ на Крымском Валу, улыбается пиратской улыбкой и рассказывает про «славные» времена…

— Было время, когда меня и Володю Лемпорта, моего коллегу, из ЦДХ просто выплевывали. Мы привозили работы, показывали их выставкому и увозили обратно. Сейчас — выставляй что хочешь, только заплати. Мне повезло. Нашлись люди, которые неожиданно предложили сделать выставку, и я придумал такой несколько смешной проект: три поколения Силисов — я, моя дочь и моя внучка. Мы все окончили Строгановское училище.

— Не страшно такую семейную выставку делать?

— Да, действительно немного боюсь. Семейственность — это всегда в искусстве не очень… Но думаю, что зрителям будет интересно.

— Вам, наверное, не хватает ваших друзей, вечных критиков-оппонентов?

— Да, я считаю, что у каждого художника должен быть оппонент. Человек, который заставляет задавать вопросы: а прав ли я? А прав ли он? Тот двигатель, который заставляет художника что-то активно предпринимать в своем творчестве. Мы со скульпторами Володей Лемпортом и Димой Сидуром долгое время работали вместе в одной мастерской и были такими оппонентами друг для друга. Но сочетание трех — это неустойчивая схема. Лемпорт и Сидур постоянно боролись за лидерство. Они были примерно в равных категориях. Оба — фронтовики, люди эрудированные, талантливые, интеллигентные. Я, младший, был, выражаясь языком физики, нейтрино, мне было нужно в любом конфликте выбрать того, кому я в этом случае больше симпатизирую. Поэтому я всегда старался избегать конфликтов. Однажды произошел взрыв — и мы разбежались. Я остался с Володей Лемпортом, и у нас не стало другого арбитра, кроме Всевышнего. А попробуй до него достучись, попробуй услышь, что он скажет. Поэтому исчезла у нас и стадия конфронтации. Мастерскую мы оставили Сидуру, он у нас самый уязвимый в плане здоровья был — челюстно-лицевое ранение, инфаркт. А сами отыскали новую, разделили ее условно пополам. Нам удалось прожить эти 56 лет в подвале только благодаря тому, что каждый из нас нашел творческую нишу и мы перестали мешать друг другу.

— Неужели прошла ревность друг к другу?

— Почему же, и у нас было. У Лемпорта женщины не получались, и он ревновал. Говорил, что я портреты не умею делать, поэтому и делаю шарики вместо голов. А сам очень хотел делать женщин. Даже в нудистскую баню ходил — смотреть, подглядывать.

— Почему в вашем триумвирате одним из важных правил было не жениться?

— Лемпорт был убежденным человеком, «антисемьитом», как назвал его Никита Богословский. А я, слава богу, успел жениться раньше, чем это правило в нашем союзе возникло. Но все равно законам холостяков вынужден был подчиняться. Например, ночевать в мастерской, если приходили гости, друзья. Да, бедная моя жена, бедная моя дочь. Хотя, может быть, это была и правильная идея. Наша мастерская была не просто мастерской, это была аудитория, где кипела жизнь. Туда постоянно приходили люди, сейчас ставшие знаменитыми. А тогда они были просто наши современники — Булат Окуджава, Борис Слуцкий, Виктор Некрасов, Юрий Левитанский, Юнна Мориц, Михаил Ромм, Гена Шпаликов, Юлий Ким, Юра Норштейн… Перечислить всех невозможно, многих уже нет. Эта наша жизнь, конечно, шла в противоречие с семьей.

— 20 лет три ярких художника работали под одной фамилией. В это трудно поверить.

— Да, была у нас аббревиатура такая — Лесс — Лемпорт, Сидур, Силис. Это был период поиска. Нас как художников по отдельности тогда не существовало. Это было нечто среднее. Поисковая ситуация. Тем не менее мы сразу стали протестантами, оказались в авангарде, потому что стремились освободиться от пут навязанного реализма, навязанных догм.

— Трудно, наверное, отказываться от догм в жанре монументальной скульптуры.

— Да, все Строгановское училище было создано для того, чтобы оформлять сталинского типа высотные дома в Москве. Как только мы поняли, что не можем подчиняться принятым канонам, мы сразу же вошли с государством в конфликт. И нас начали гнать от заказов — мы предлагали скульптуры, лишенные идеологической нагрузки (смеется). Но однажды произошло чудо. Мы выиграли всесоюзный конкурс — стыдно сказать — в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией. Об этом, правда, я ни разу нигде не говорил…

— Стеснялись повода, что ли?

— Ну да, я стеснялся, что мы влезли в эту ситуацию, не думая, что 300-летия никакого не было, воссоединения никакого не было, все это чушь собачья. Но это был первый открытый конкурс. Каждый художник имел право любую… ну… какашку выставить и, не называя фамилии, подписать условным обозначением. Мы сделали работу и получили первую премию! 50 тысяч рублей! Для нас это была невероятная сумма. И вот мы уже радовались и даже, по-моему, выпили по этому поводу неплохо, ждали награждения и перечисления денег на работы. Но тут выяснилось, что все отменяется. При более внимательном просмотре результатов жюри решило, что наша работа не удовлетворит чаяния народа, и будет назначен второй тур.

— Почему? Никто не выиграл из тех, кто должен был?

— Точно. Ни в первые три премии никто из них не попал, ни в поощрительные. Пришлось заново все переоценивать. Нам выдали поощрительную премию, чтобы мы не очень сердились. А мы рассердились. И написали статью в «Литературной газете» «Против монополии в скульптуре». Эта статья прозвучала довольно жестко в то время. В Союзе художников начался скандал. Нас заставляли оправдываться, как мы посмели, такие-растакие, юнцы. Хотя какие юнцы? Володя Лемпорт и Димка Сидур прошли войну, были тяжело ранены. Случались на собраниях и откровенные провокации. Одна дама, натурщица, выступила и сказала, что мы хотели ее изнасиловать втроем. Хотя мы даже (смеется) как-то об этом не подумали. Но на публику это производило впечатление. Со слезами же все было сделано, хорошо сыграно… Началась экономическая блокада. Мы потеряли возможность работать в своем жанре монументального искусства.

— Вы об этом жалеете?

— Нет, нисколько. Только одна работа в Ростове-на-Дону унесла у нас десять лет жизни. Камень, 10 на 15 метров. А кто про нее знает? А сколько работ было просто уничтожено… Заказали нам панно для концертного зала в усадьбе Чайковского в Клину. Мы работали с удовольствием. Сделали дирижера со скрипачами, балерин… Когда заканчивали установку, пришел директор со свитой и стал ругаться: «Что вы здесь делаете?! Слезайте с лесов! Все равно этой работы здесь не будет!». Володя, будучи взрывчатым, эмоциональным, слез с лесов и назвал этого директора… я уж не буду говорить, как он его назвал, ну… одним голландским… И началось: милиция, статьи в газетах и решение Госпартконтроля деньги, потраченные на установку панно, вернуть, нас исключить из Союза художников, панно заменить на другое. А в этом панно был пришпилен специальными шпунтами каждый кусок, снять и заменить его невозможно. Но это уже никого не волновало. Срубили все отбойными молотками. Потом я по дороге из Москвы в Питер несколько раз выходил из автобуса и смотрел — отвратительное белое пятно, отдаленно напоминающее контуры нашей скульптуры.

— Это не единственный случай?

— Да, были в Москве еще. На Новом Арбате только что начались эти высотные здания. Нам архитекторы предложили сделать эмблему связи для Дома связи.

— А есть такая эмблема?

— Надо было придумать. У нас с Володей была такая система: кто первый придумает, того и берем идею. Володя был очень расторопным и придумал эмблему первым. Эмблема представляла собой сидящую обнаженную женщину. Почему она изображает связь, мы как-то особенно не задумывались. Мы ее сделали, худсовет утвердил. Технология была — выколотка по меди. Установили. Посмотрели с архитекторами, нам понравилось. Но на другой день проезжал мимо этого здания министр связи, Псурцев такой, он выразился очень так… не буду я говорить, как он выразился, как он нашу эту эмблему назвал. «Что это, — говорит, — за…?! Это что, публичный дом, что ли?!». Короче, на другой день эту работу сняли. Один день провисела. Но бог с ним, мы смирились. А на другом конце Арбата, где крутится земной шар, там кафе. Нам предложили сделать керамическое панно. Мы сделали, красивое, на какие-то русские темы, установили, порадовались. Но потом кто-то решил, что белая стена лучше, чем наше изображение. И все это заштукатурили. После этого мы решили, что в Москве мы ничего делать больше не будем.

— Как должен выглядеть, по-вашему, город, в котором приятно жить?

— Я отношусь к ретроградам, людям, которым очень жалко, что старая Москва исчезает на глазах, коверкается самым безжалостным образом, что любой свободный кусок земли является предметом наживы и абсолютно не соблюдаются правила общегородского ландшафта, силуэта города. Москва — это особый теплый старый город, который мог бы радовать еще не одно поколение людей. Но, к сожалению, все, что сейчас строят, — это фанера. Только из бетона.

— Как у вас рождается идея скульптуры? Смысл сначала, а потом форма приходит? Или сначала форма, чтобы рукам приятно было, а потом она наполняется смыслом?

— Иногда я беру карандаш, начинаю просто двигать рукой — и получается женщина, сидящая, лежащая, стоящая… Как правило, обнаженная (смеется). Иногда пытаюсь одеть ее или обращаюсь к абстракции. Но это то же самое. Где-то все эти формы, все сглаженности углов, вытянутость линий — это все равно женщина. А форма, ощущение формы сидит внутри человека. Индивидуальным представлением о форме и отличается один художник от другого.

— Какой этап работы над скульптурой самый любимый?

— У скульптуры много стадий: эскиз, глина, формовка, обработка гипса, снятие формы, отливка в воске, в бронзе отливка, полировка, шлифовка, доработка. Это все единый творческий процесс, и я с удовольствием занимаюсь любой его стадией. Я рукодел. Раньше ведь не было понятия «художник». Было — мастер. Вот я — мастер от начала до конца.

— Много лет назад вас и ваших друзей называли идущими против ветра. А сейчас вы кем себя ощущаете?

— Стоящим против ветра. Теперь мне, художнику, оставшемуся в творческом одиночестве, важно устоять. Избежать творческого застоя, самоуспокоения. В последние годы я радуюсь возможности работать в бронзе, которая раньше была не по карману. Это мой «бронзовый» век. И с нетерпением жду выставки, чтобы услышать мнение друзей и самому взглянуть на себя со стороны.

P.S. Выставка «Три поколения» открыта с 25 апреля по 11 мая в 13-м зале ЦДХ на Крымском Валу.