Открытое письмо-поздравление восьмидесятилетнему мастеру от ученицы-заочницы Читатель поэзии — всегда немного ребенок. Как и сам поэт. Только эти двое умеют по-настоящему радоваться неожиданной рифме или яркой метафоре. К сожалению, очень...

Открытое письмо-поздравление восьмидесятилетнему мастеру от ученицы-заочницы

Ч

итатель поэзии — всегда немного ребенок. Как и сам поэт. Только эти двое умеют по-настоящему радоваться неожиданной рифме или яркой метафоре. К сожалению, очень часто читательский интерес и ограничивается этими маленькими радостями-находками.

Любитель поэзии редко вырастает в ее ценителя.

Чтобы прочитать и полюбить стихи Александра Межирова, мало быть ребенком. Нужно еще быть взрослым…

Что я знала о Вас? Да, собственно, ничего. В шестидесятые-семидесятые (годы поэтического бума) Вы не побивали рекорды в спортивных дворцах, на фестивалях и площадях нашей родины. С другой стороны, Ваши книжки не входили в список запрещенной или хотя бы полузапрещенной литературы.

Вы даже не засветились в «Метрополе»! Как же я могла Вас знать? Купить книжку? Ну вот еще!

Ваше имя всегда упоминалось в обойме поэтов-фронтовиков, а меня до середины восьмидесятых больше интересовали то смогисты, то метафористы, то еще какие-нибудь «исты».

Но странное дело: когда, после многолетних мытарств, я вернулась в Россию, Ваша книжка меня сразу нашла. Мне ее принес друг. И я прочитала:

Одиночество гонит меня

От порога к порогу –

В яркий сумрак огня.

Есть товарищи у меня,

Слава богу!

Есть товарищи у меня…

Я боялась с Вами знакомиться. Меня предупреждали: «Он может, не обидев ни словом, так сказать о стихах, что пропадет всякая охота сочинять». Меня стращали: «Будь осторожна! Это коварный соблазнитель: он может так голубоглазо посмотреть из-под своих по-детски длинных ресниц...».

Но к моменту нашего с Вами знакомства я уже была окончательно и бесповоротно влюблена в другого поэта, он и привел меня к Вам, шестидесятидвухлетнему.

Посмотрев на мое мини, Вы, прелестно заикаясь, спросили: «Деточка, а не боитесь простудиться?» — и посетовали, что у Вас, старика, несколько последних лет болят почки, хотя застудили Вы их еще в войну в Синявинских болотах.

Неожиданно Вы предложили мне поучиться игре в бильярд, заверив, что непременно должно получиться.

Вам, блестящему игроку, зачем-то хотелось всех молодых поэтов научить играть в бильярд. И в самом деле, не учить же нас писать стихи! Бильярдная, занимавшая второй этаж Вашей переделкинской дачи, была, в сущности, литстудией, где Вы, натирая кий мелом, ненавязчиво прощупывали наши литературные вкусы, пристрастия и, проваливаясь в черные дыры нашего невежества, «обслуживали интеллектуально».

Однажды я посвятила Вам стихотворение. Не все в нем было лицеприятно, я очень хотела его прочитать, но еще больше боялась, что Вы обидетесь. Однако я слишком себе льстила. Одной фразой Вы навсегда пресекли мое мелкое тщеславие:

— Что такое добро и зло в сравнении с поэзией?! Читайте же.

Когда стихотворение из жаровен души наконец падает на лист бумаги, его, свежее и румяное, хочется тут же дать отведать всему миру.

Но... Бывало, напишешь стишок — и в ужасе представляешь: а не стыдно ли будет, если, конечно, предложат, прочитать кому-нибудь из НИХ, настоящих ценителей. Если казалось, что будет стыдно, — рвала листок.

Мне сказочно повезло — меня ругали такие замечательные поэты, как Игорь Холин, Генрих Сапгир, Давид Самойлов, Юрий Левитанский, Булат Окуджава и даже Семен Липкин (которого, в свою очередь, когда-то ругали Мандельштам и Ахматова.)

«И все они умерли…умерли».

Но все-таки есть один, пожалуй, самый утонченный и бескомпромиссный по отношению к слову, слушатель «не своих» стихов. Один из тех настоящих поэтов, кто вправе поругать.

Это Вы, Александр Петрович. Но Вы далеко. В Америке. До сих пор не могу понять, зачем. Разве это не Вы однажды написали:

На семи на холмах на покатых

Город шумный, безумный,

родной, —

В телефонах твоих автоматах

Трубки сорваны все до одной.

…………………………………

Никогда никуда не отбуду,

(Выделено мной. — А.С.-Ш.)

Если даже, в грехах обвиня,

Ты ославишь иеня, как Иуду,

И без крова оставишь меня…

…В узких кругах Вас называли «падшим ангелом». Будто все только и ждали чего-нибудь по-настоящему страшного и непоправимого… Дождались?

Где уж там аварий опасаться,

Если в жизни все наоборот,

Мне бы только в поворот

вписаться,

В поворот, в закрытый

поворот.

Не вписались. Наезд на пьяного человека. Тот не выжил.

Вы даже не успели крикнуть: «Пусть в меня первым бросит камень тот, кто безгрешен!» — камни летели отовсюду. Товарищи и враги странным образом слились в беспощадном экстазе. И Вас это не очень удивило:

Был больше всех греховен и

порочен

И перед всеми виноват кругом,

И щеки не остыли от пощечин, —

Но не об этом речь, а о другом.

О том, что жизнь прошла.

И сплю в могиле,

И вижу сон о том, что на земле

Виновен был, — да не

за то судили

И присуждали к плахе и петле…

Конечно, Вы и не думали уезжать ни в какую Америку. Зачем же, еще задолго до отъезда, сами себе напророчили:

Я подорву дороги за собою,

Мосты разрушу, корабли сожгу,

И, как седой десантник после боя,

Умру на незнакомом берегу.

Позвольте Вам ответить Вашими же строчками:

А в России пророческий пыл,

Черный ветер и белые ночи,

Там среди безымянных могил

Путь к бессмертью длинней

и короче…

А знаете, Александр Петрович, у меня теперь тоже есть бильярд. Конечно, рядом с Вашим он кажется почти игрушечным. Но шары в нем настоящие. Играю я редко, но делаю все так, как Вы учили. Получается ужасно… а поругать некому… да и стихи тоже.

В день Вашего юбилея постараюсь в Вашу честь загнать в лузу хотя бы один шар! Поздравляю Вас!