Белые полушубки

Библиотека

В конце 2007 года в издательстве «Материк» выйдет историко-публицистический роман Игоря МИНУТКО «Благовест. Житие Александра Яковлева». Сегодня мы предлагаем читателям «Новой» главу из части этой книги — «Его война».Владимир Брунов — друг...

В конце 2007 года в издательстве «Материк» выйдет историко-публицистический роман Игоря МИНУТКО «Благовест. Житие Александра Яковлева». Сегодня мы предлагаем читателям «Новой» главу из части этой книги — «Его война».Владимир Брунов — друг Саши Яковлева, которого он обрел на призывном пункте в Ярославле. Вместе они ехали на фронт.Наверное, надо пояснить, что Владимир Брунов из дворянской семьи потомственных военных.Уже целые сутки эшелон плетется медленно-медленно, часто останавливаясь, и если это происходит в открытом поле или среди леса, слышно, как тяжело и сердито отдувается паровоз, ожидая приказа продолжать путь.Однако с утра в тот день, белесый, с легким воздушным снежком, поезд разбежался, и несколько часов за окнами вагона мелькали редкие белые поля среди леса, сожженные деревни (но и невредимые попадались), и опять с двух сторон полотна железной дороги частят красавицы- ели в снежных шалях.Но вот замедляется перестук колес, за окнами убогие окраины или небольшого городка, или узловой станции. Черно-рыжие воронки от взрывов бомб среди грязного снега и фрагментов чего-то каменного, разметанного в прах.Скрежет и лязг прокатываются под вагоном.Поезд замер. Александр и Владимир видят разрушенное, очевидно, прямым попаданием бомбы здание вокзала, обгоревшую деревянную платформу. И чуть в стороне привычное — огромное торжище, издали похожее на разворошенный муравейник, центром которого является водонапорная башня из потемневшего от времени красного кирпича.— Стоянка — два часа! — зычный командирский голос. — Далеко не отлучаться!— Пойдем, Саша, — сказал Брунов, — разомнемся, свежим воздухом подышим. Может, прикупим чего на толкучке.…Александр Яковлев не запомнил названия города или узловой станции. Память хранит другое, произошедшее в тот день. И будет хранить всегда, до последнего вздоха.Они вышли из вагона и направились к толкучке, разноголосица которой нарастала с каждым шагом. А недалеко от них, в том же направлении шли несколько молодых людей в новеньких белых полушубках. Все они были в чем-то неуловимо схожи друг с другом. Все как на подбор высокие, ладные; чувствовалось, что они переполнены физической силой, тихо переговаривались, слышался смех.Они были из коричневого литерного вагона, который, казалось, вид имел надменный и неприступный, хотя и обшарпанный, с окнами, наглухо закрытыми белыми занавесками. На остановках обитатели этого вагона — если выходили из него — держались кучно, никогда ни с кем из посторонних не вступали в разговоры, и их — это получалось как-то само собой — сторонились солдаты и офицеры из других вагонов.Неизвестен источник информации, но уже все знали, что это истребительный отряд, прошедший специальную подготовку, и, скорее всего, отправляется он на фронт для выполнения особого задания…Получалось так, что Александр и Владимир стали свидетелями драматического конфликта вместе с бойцами таинственного отряда. Очевидно, их одинаково привлекли крики женщин:— Бандиты!— Караул! Грабят!— Милиция!— Помогитя-а-а!..Четверо мужчин, все молодые, старшему было лет тридцать, заросшие, хмурые, разномастно одетые: двое в рваных солдатских шинелях, третий в ватнике, четвертый в гражданском пальто не по росту (из рукавов торчали большие крестьянские руки почти по локоть); на всех были зимние солдатские шапки, но без звездочек. Эта четверка молча отбирала у женщин их товар: бутылки с молоком, хлебные лепешки, куски сала, вареную картошку, еще что-то. Действовали они быстро, грубо. Главное — молча… И — странное дело! — женщины не разбегались, а только мертвой хваткой удерживали свой товар (но разве справишься?) и вопили на разные голоса:— Люди добрые! Чо деется?— Антихристы!— Милиция-а-а-а!Милиция отсутствовала. В толпе было немало солдат и мужчин в штатском, но никто из них не вмешивался. Молчаливый грабеж действовал на толпу гипнотически: он парализовал ее.Бойцы истребительного отряда лишь несколько мгновений, тоже молча, смотрели на происходящее. Кто-то из них сказал тихо:— Дезертиры.И Александр, и Владимир отчетливо услыхали это слово — они стояли рядом.Дальнейшее происходило — для Александра Яковлева — как в полусне: не может, не может быть такого в действительности!Белые полушубки подошли к четверым грабителям и женщинам, у которых те отбирали продукты. Это был совсем небольшой квадрат, метра четыре на четыре. Бойцы истребительного отряда окружили его кольцом.Мгновенно за этим кольцом сгрудилась плотная толпа. Увидев белое оцепление вокруг себя, замерли те, кто был назван дезертирами.И вдруг тишину взорвал истерический вопль:— Вы чо, мужики? — кричал старший из четверки, в ватнике. — Да мы… Третьи сутки не жрамши… Мы… Твою мать!.. Из окружения…— Все, что отобрали, — спокойно, ровно сказал один из Белых полушубков, наверное, командир, — вот сюда, к моим ногам, клади!— Ну ты, штабная лярва!..Я щас…Что-то бешеное, нечеловеческое исказило лицо мужчины в ватнике — и он ринулся на Белый полушубок, выронив из рук мешок с награбленным. Правая рука его скользнула в карман брюк.Белый полушубок, слегка нагнувшись, шагнул навстречу Ватнику. И от страшного прямого удара в челюсть грабитель кубарем покатился по земле, уткнулся лицом в затоптанный снег, замер и вдруг, резко вскинув голову, выплюнул кровавый сгусток, в котором белело несколько зубов.— Встать!Мужчина в ватнике вскочил и — это было ужасно! — замер по стойке «Смирно!».Потом он вытер рукавом окровавленный рот и попытался что-то сказать:— Мы… мы… — Глаза его были безумны и наполнены смертной тоской.— Награбленное — к моим ногам. Живо!Приказ был исполнен мгновенно. Трое сообщников Ватника столпились вокруг него и являли нечто единое, и оно было олицетворением животного страха.— Женщины, разбирай свое! Быстро!Съестной товар был расхватан тут же, и теперь в белом оцеплении остались только четверо грабителей.— Повернулись к башне! — Все четверо покорно, безропотно выполнили приказ. — Руки за спину!Белый полушубок, командир, повысил голос:— Граждане! Расступись!Толпа со стороны водонапорной башни панически шарахнулась в стороны, люди напирали друг на друга. Кто-то упал.Владимир Брунов нагнулся к уху Александра, прошептал:— Смотри, Саша, не отворачивайся.— А что?.. Что будет?.. — Владимир не ответил. Отвратительная мелкая дрожь сотрясала тело Яковлева.…Потом, часто и через многие годы, вспоминая тот страшный день, Александр Николаевич Яковлев не мог отделаться от странного — как сказать? Наверное, так: от странного наваждения: нет, этого не было в самом деле. Сон, бред… И кажется, что все происходит медленно-медленно, как в рапидной съемке в кино.Медленно шагают к водонапорной башне четверо обреченных, держа руки за спинами.Полукольцом, тоже медленно-медленно, идут за ними Белые полушубки, и у нескольких бойцов истребительного отряда, и у командира в том числе, в руках револьверы.До башни метров двадцать, может быть, немного больше…Потом — наверное, минуло полвека — Александр Николаевич понял, почему все так медленно: хотелось, страстно хотелось, чтобы скорее кончилось это зверство.И вот уже все четверо стоят у кирпичной стены в ряд, лицами к шеренге Белых полушубков. Что-то им говорит командир, но не слышно…И вдруг зычный голос — во всю глотку (это Ватник):— Прощайте, братцы! — Никакого страха нет в этом крике, и это потрясает Александра Яковлева. — Бабы! Простите!..Гремят выстрелы.Александр видит, как падают грабители: медленно оседают, скользя спинами по кирпичной стене; один, жутко обернувшись вокруг своей оси, рушится, раскинув руки, лицом вниз. А Ватник успевает сделать два шага в сторону Белого полушубка, командира, но переламывается в поясе, у него подкашиваются ноги, и он опрокидывается на спину.К нему не спеша подходит Белый полушубок и стреляет из револьвера своей жертве в голову. В наши дни сказали бы: «Контрольный выстрел».До этого последнего выстрела толпа, застывшая в оцепенении и молчании, мгновенно приходит в движение и взрывается криками, в которых преобладают женские голоса:— Убивают! Людей убивают!— Фашисты в наших переоделись!— Они!.. Бабоньки! И наших мужиков — так же!..— Ну, побили б… А убивать!..И уже женский рев сотрясает толпу.Но идут на бурлящую людскую массу, сплотившись в тесный строй, Белые полушубки, бойцы истребительного отряда, — и умолкает толпа, с ужасом расступается перед ними.Тихо, недвижимо. Только вороны всполошились, испуганные стрельбой, с карканьем мечутся в снежном воздухе, да на станции паровозы перекликаются.— Убийцы! Убийцы!.. — шепчет, как в бреду, Александр Яковлев. — К коменданту… Тут ведь есть военный комендант? Под трибунал!..— Уймись, Саша, — Владимир Брунов берет друга под локоть, сильно сжимает руку. — Пошли. Пошли отсюда. Да не упирайся ты!..Вечером этого ужасного дня, когда поезд медленно тащился через зимние сумерки, Владимир, разливая самогон в солдатские кружки (купили-таки на толкучке бутылку мутного зелья, закупоренную пробкой из скрученной газеты), сказал:— Давай помянем тех бедолаг. Не чокаясь. — Выпили. — Пусть земля им будет пухом. И если, Саша, выживешь, будут у тебя внуки спрашивать: «Дед, что такое война?» — ты им расскажешь о том, свидетелями чего мы были сегодня. Это и есть война. Или так: одна из ипостасей войны.