Целое

Я не называю имен не потому, что есть какие-то причины, связанные с их существованием (хотя и они имеют место быть). Дело в том, что картина, мне открывшаяся, оказалась настолько ошеломляющей, что я долго не могла прийти в себя.

Но именно она давала отсвет на все встречи, которые у меня состоялись в Белоруссии.

Будем помнить, что за акциями, в которых принимают участие десятки тысяч людей, всегда стоят и будут стоять Мать и Дитя. Не важно, сколько лет ребенку, четыре или двадцать четыре.

Когда власть в звериной хватке пытается заставить замолчать каждого, имеющего свое суждение, она начинает изыскивать способы борьбы. Первое, что ей приходит в голову (и наш ГУЛАГ тому пример), — вторгнуться в пространство личной жизни. Не принадлежащей власти.

Ударить по наиболее уязвимой сфере, родовым и родственным связям. Доминантной крепи человеческого существования. Богом данной крепи.

Так вот: четырехлетний ребенок был на прогулке. Он ворвался в дом с шумом и радостью. Оглядел многочисленные игрушки, обладателем которых стал в отсутствие родителей (мама сидела в тюрьме, папа и нынче в застенке). Разные люди (знакомые и незнакомые) приносили свои дары. И тут же, словно спохватившись, кинулся к матери. Сначала это было похоже на игру. Оба свалились на пол. Мальчик обнимал мать истово, словно сейчас кто-то ее отберет. Он как-то хотел сложиться. Наступил момент, когда это было уже не два тела, а одно. Мать и дитя слились воедино. Хотел ли он вернуть себе ту тотальную беспечность, которую дарует младенцу только внутриутробное состояние… Состояние, когда страх неведом.

Я вспомнила пронзительную картину бесланской девочки из школы № 1 Заремы Кадиевой. Она называлась «Защитные объятия», потому что других объятий в Беслане нет. И быть не может. Медведица держала сильными и нежными лапами свое дитя. И никакие напасти не угрожали безопасности ее детеныша.

Шло время. Мальчик, казалось, успокоился. Я спросила, какая у него любимая игрушка. Он обвел глазами железную дорогу, мячи, динозавров и взял в руки автомобиль.

— Вот она, — сказал он странно буднично.

— Почему любимая, если ты с ней не играешь? — спросила мама.

Он не ответил, а рассеянно-равнодушно поставил игрушку на место. И вдруг снова кинулся к матери с криком, похожим на вопль:

— Вот моя игрушка! Мама — моя любимая игрушка.

Мама была всем, что есть в этом мире, — улицей, домом, игрушкой. Она была ЖИЗНЬЮ. Его жизнью.

Что же надо было пережить ребенку, чтобы в период счастливого неведения о мерзостях мира его душа, только начинающая созревать, познала их в самой кровоточащей ипостаси — разрыве с матерью.

Он снова, и на этот раз нервно, спохватился: «И папа… еще папа — моя любимая игрушка».

Четырехлетнее дитя восстанавливало свой детский мир по естественным, природным и потому самым справедливым законам: мама, папа, я.

Господи, дай собраться всей семье!