Богоспасаемые в зале
Дмитрий Кралечкин
"Остров" Павла Лунгина - не шедевр в киноведческом понимании этого слова. Синефилы не будут в восторге от излишне прямолинейного сюжета, длиннот, любования красотами русского севера (которые должны были подчеркнуть особую духовность всего происходящего), от вполне ожидаемой игры главных актеров. Претензия "Острова", растиражированная критиками и СМИ, очевидно, была неверно выражена. Вместо разговоров о достижении в сфере киноискусства, "кино для режиссеров", речь следовало бы вести о попытке "нового народного кино". Отсюда и частые сравнения с фильмами, занятыми поисками национального героя, например с "Форрестом Гампом" (хорошо, что не с "Гражданином Кейном".)
В "Острове" неловко и как бы вопреки желанию режиссера происходит отказ от стандартного разделения, которое господствует в отечественной кинопродукции, где может возникнуть либо "авторское кино", становящееся фестивальным, либо кино как объект потребления, не исключающее художественных качеств, но и не ставящих их во главу угла. "Потребительское" кино достаточно четко ассоциируется с определенным набором тем, сюжетов, способов монтажа и т.д., причем все они в России не оригинальны (если просмотреть все вариации этого типа - от сериалов и reality shows до блокбастеров вроде "Дозоров"). Иными словами, рассчитывать на потребление в России могло только то кино, которое прямо или косвенно поддерживало не здесь созданную структуру потребления, в которой кино либо встраивается в времяпрепровождение на вечернем диване, либо оказывается фоном посещения шопа-кинотеатра. "Остров" - желание разрушить эту структуру, снять кино, которое будут потреблять (поскольку оно должно быть важным для всех), но потреблять иначе.
Это желание возникает не впервые, и Лунгин - не единственный его носитель. После "Брата" жест современного русского режиссера - некая "национализация" кино, превращение его в нечто одновременно высокохудожественное, интересное подавляющему большинству и, что главное, рассказывающее некую затаенную истину о самих зрителях. Они должны увидеть себя, но так, чтобы в увиденном было новое, чтобы они удивились тому, что их показали в таком виде. Короче говоря, новое кино просто-таки обязано показать российскому народу национальную идею в полноэкранном варианте.
Попытки решить такую проблему интересны и похвальны. Однако способ решения, найденный Лунгиным, производит не такое хорошее впечатление. Взять высокодуховную тему для фильма еще не значит снять хороший фильм. Но именно такая мысль внушается зрителю. Духовность как традиционная русская идея последних лет распределяется ступенями, как в катафатическом богословии. Чем "святее" тема, тем лучше должна получиться лента. Кино должно постепенно отдаляться от "мирской реальности" (где обитают бандитье и коррупционеры), чтобы адекватнее отображать жизнь святых, а то и небесных сил. Что же это за святые "с острова", на которых должен, по всей видимости, равняться массовый зритель, которому фильм демонстрируется в качестве проповеди?
Решение "Острова" простое - Россия и Советский Союз не отличаются друг от друга, потому что и в первой, и во втором есть "остров". Россия - в соответствии со все еще популярными публицистическими теориями - и есть этот маленький остров, затерянный в холодных морях. На периферии его находится "Россия официальная", то есть Россия сменяющих друг друга правителей, строев, социальных экспериментов, войн и т.д. Она существует не сама по себе, а как приложение к острову, который самодостаточен. "Остров", или всплывший Китеж, оказывается вневременной составляющей исторической России, а также жизни всех людей, которые могут обращаться к острову - за советом или утешением.
Выглядит вполне догматично. Но такая догматика не содержит интриги. В "Острове" минимальная интрига создается за счет того, что главный герой - отец Анатолий - не просто "старец". Де факто это мелкий военный преступник, который скрывается в монастыре от советского правосудия. (К сожалению, тема уклонения от правосудия не намечена даже общими штрихами.) Завязка определяет дальнейшее развитие "национального" кино, предлагаемого Лунгиным, и характер кинопроповеди. Как было сказано, такое кино должно быть не только "идейным", но еще и "зрелищным". Однако синтеза у режиссера так и не получилось. Общая рамка идеи чересчур тривиальна. Зрелищность обеспечивается нехитрыми гэгами в исполнении Мамонова и его дуэтом с Сухоруковым. А собственно художественные достижения затерялись между попытками возрождения реализма и символическими реминисценциями.
Это, впрочем, не отменяет необходимости внимательного прочтения "кинопроповеди", которая заменила киноправду. Сама замена говорит о том, что в современном кино нет такой правды, на которую было бы интересно смотреть и которая бы ошеломила зрителя, проблематизировала его положение не за счет ужасов. Правда отложена до лучших времен, поскольку настоящее время - время покаяния. Отец Анатолий (Мамонов) кается несколько десятилетий, постепенно приобретая качества святого. Но как раз в этом пункте "наставительные" задачи "Острова" выглядят нерешенными и нерешаемыми.
Тема юродивости - одна из наиболее сложных для православия со времен Византии. Если касаться ее вкратце, юродивый всегда возвращается к тезису Павла о "безумии и скандале" - для эллинов и евреев, то есть для двух центров культуры. Но юродивый с трудом находит себя в функции проповедника - слишком легко он может смутить обычного человека. Фильм, конечно, должен сказать зрителю: "Покайся!". Но сама фигура покаяния изображена так, что "большой" грех Анатолия истолковывается в качестве залога его святости. В конце концов, его окружают нормальные люди: отец Иов - обычный завхоз, хотя и с образованием, отец Филарет - слабохарактерный начальник со своими мелкими слабостями, хотя и не без чувства юмора. А вот количество даров Анатолия не поддается исчислению - он врачует, предсказывает будущее, изгоняет бесов. В фильме ясно показано, что Анатолий в принципе не способен играть роль проповедника, поскольку стремится скрыться от людей, постоянно выдавая себя за другого. Если же предположить, что таковую функцию должен выполнить сам фильм, получается, что по-настоящему покаяться может только тот, кому есть за что каяться.
Нам требуется покаяние в особо крупных размерах. Покаяние как преобразование личности воплощено в Анатолии, но его случай кажется чересчур единичным и уникальным, чтобы модель такого покаяния получила распространения. Не ясно, за что каяться всем остальным.
Нельзя сказать, что подобные проблемы можно было бы списать на режиссера. Привлекать зрителя к таким сюжетам - почти то же самое, что затаскивать на церковную службу при помощи рок-концертов. Старый рокер Мамонов, конечно, с ролью справляется, но остается слишком исключительным, необыкновенным, возвышенным, как и его случай, чтобы найденная в православии идея стала действительно национальной. Юродивый - последняя инстанция в советском (и, очевидно, современном российском) мире, к которой обращаются после всего. После того, как пройдены райкомы, обкомы, суды и раковые корпусы, остается ехать на остров к кудахчущему, как курица, Анатолию. Получается, что и православие, и Бог - просто самые главные начальники. Это хорошо показано на примере женщины, привезшей к Анатолию мальчика с больной ногой, - после молитвы она стремится как можно быстрее уехать на "работу". И правильно - с начальством лучше сталкиваться реже. Двойная исключительность юродивого - как человека с абсолютно уникальной судьбой и как высшего начальства (он не подчиняется даже своему игумену) - делает из него фигуру, способную закрепить то отношение к православию, которое уже существует. То есть отношение прагматическое, и даже языческое.
Остров как "край" российской земли становится местом волшебного разрешения всех проблем. В этом смысле он аналогичен тому месту, к которому стремятся герои "Сталкера". Он вне общества, он не может не спасти это общество - как некий балансир, уравновешивающий любые толчки, внешние и внутренние. В таком же смысле решения всех проблем и сама фигура Анатолия замыкается в абсолютно плоской развязке - убитый им человек оказывается живым, воскресшим. Жертва и убийца прощают друг друга, после чего Анатолий умирает, а его гроб уплывает на лодке в туман. Лунгин - не Достоевский, тяжесть содеянного здесь чудесным образом отменяется. Анатолий приобретает иконописную простоту, полностью лишается каких бы то ни было недоговоренностей и изгибов, еще больше отдаляясь от смешных советских граждан, приезжающих к нему со своими проблемами. Анатолий - "избранный", и мало кому повезет так же, как ему.
Несмотря на все претензии на проповедь, "высота" взятой в "Острове" темы - как бы назло всем идейным соображениям - неизбежно приводит к все той же "духовности", которая заведомо не для всех. Духовность - это экзистенциальная элитарность. Между Китеж-островом и Шамбалой нет существенной разницы: и то, и другое - не для мирского человека, который не понимает, что это такое, пока его не стукнет чем-то тяжелым. Они противопоставлены "бездуховности", которая проникает повсюду - даже в монастырь - и противостоять которой могут только эскапады юродивого, не подчиняющегося никому из людей и не признающего никакого порядка. Главное, искомая национальная идея России оказывается для нее всегда экстерриториальной, как смерть Кащея для Кащея. "Метафизическая" территория России устроена по принципу матрешки - внутри острова есть другой остров, который останется всегда, но о котором можно ничего не знать - до поры до времени. То есть до того момента, когда что-то или кто-то не переместит тебя - скорее всего, путем грубого насилия - на другой, "внутренний", остров. Вопрос лишь в том, что делать, если всем захочется переехать на этот "настоящий" остров преждевременно, до посланных судьбой испытаний. И, что еще более интересно, что делать тем, кто остался на материке, если они знают, что должны быть на острове?
12.12.06 19:27
3 января 2007 г. | 2:49
сотрудНИК
Что сказать? КралечкИН...
Е.Х.
+1
Кратко: понравилось. Скорее да, чем нет.
Точнее: как КИНО это плохо, кина нет. А кто сказал, что Православие можно втиснуть в четырёхугольник экрана? А?... То-то.
Фильм, имхо, на православного зрителя рассчитан. Молодого. В душе, по крайней мере. Как иллюстрация к лекции о.Андрея Кураева (недаром он ОДОБРИЛ).
Из актёров порадовал Сухоруков. Мне сразу сказали, что он будет, и я ожидал много худшего. а вышло - просто чУдно!
Мамонов - местами, два-три раза, удачно. В остальном - средне.
А больше там, кажется, и нет никого.
Скоро будем обсуждать с местными религиеведами. Вот это как раз для таких целей и фильм.
23 декабря 2006 г. | 23:40
Е.Х.
Итак, большинством релевантных голосов решено про "Остров".
Писать буду нарочито спокойно, а остальное - мои эмоции от этого фильма, - сами поймете.
Прежде всего, нельзя не отметить исключительно грамотно построенное продвижение этой кинокартины. Если бы создатели полагались бы на традиционные методы и ходы, то фильм был бы обречен заранее на провал. Шатия, тусующаяся в рецензентах, рекламистах и т.д. вокруг кино делает себе имя на более-менее изощренном обсирании всего хорошего и обстебывании всего плохого. И в данном случае, в связи с ненавистной всей этой публике монастырской, церковной, православной, темой, фильм ждала бы глухая блокада, несмотря на имена Лунгина, Мамонова, Сухорукова, Дюжева и т.д.
Вместо этого, на каких-то левых копиях фильм пошел еще с лета и вызвал весьма эмоциональные обсуждения. Я даже на каком-то из форумов видел совсем уж странное заявление вроде такого - почему Кураев и "его заместитель Атомный Православный" ничего хорошего о фильме не пишут, не иначе как мировая закулиса им запретила. Сейчас фильм уже вовсю идет на пиратских двд, причем в очень хорошем качестве, выдающем прямой слив с оригинальных копий. К тому моменту, как фильм выйдет в прокат, то по всей стране уже будут тысячи людей, которые прикажут всем своим знакомым немеделенно маршировать в кинотеатры стройными рядами. Да и сами они с радостью пойдут еще раз, чтобы посмотреть картину на широком экране. Такая грамотная проводка смогла, как мне представляется, избавить фильм от большого количества полагающегося ему от изряднопорядочных и родноверных дерьма.
Далее, сам фильм тоже сделан очень продуманно и взвешенно. Я бы даже сказал - как конфетка. Лунгина упрекают в коньюнктуре, после "Олигарха" это, кажется, очевидность. И правильно. Большинство великих русских режиссеров коньюнктурщики, а государство умело задавать им эту правильную коньюнктуру. Так и здесь, "патериковая" реальность, а надо понимать, что жанровая основа фильма - патерик египетско-киевопечерского образца, помноженный на северную повесть 1970-х, так вот, эта реальность взята нарочито без острых углов. В фильме по большому счету все друг друга любят, зло выведено за рамки острова, за пределы этого мира куда-то вдаль - к немцам, к бесам и т.д. Все кто есть здесь - по большому счету хорошие. И происходят с ними хорошие вещи. Там, где легко было скатиться в сильные картины и сильные чувства, например в сцене изгнания бесов, нарочито это не сделано, всё покрыто северной сдержанностью, которая не отпугнет зрителя от Православия, не представит веру как ряд малоаппетитных картин и малопонятных эмоций. И эта конфетность формы - без слащавости, рассусоливания и оханья (каковые, на самом деле, не способствуют, а мешают удобовосприятию), есть следование заповеди апостола: "Я питал вас молоком, а не пищею, ибо вы были еще не в силах, да и теперь не в силах" (1 Кор. 3,2).
Зато качество этого молока весьма высоко. Вера, смирение, простота молитвы, чудо. Последнее особенно важно, поскольку духовное опамятование наших людей надо начинать именно с возвращения веры в чудо, с отказа от секулярной протестантщины, которая чудо отвергает и изгоняет его из обычной жизни. Но это чудо должно быть показано как имеющее чистый церковный источник. И прекрасно, что значительная часть диалогов главных действующих лиц - монахов, это слова Писания и молитв. Они говорят на этом особом, возвышенном языке, но этот язык нашему народу, на самом-то деле, понятен и внятен - его надо только вспомнить. То есть и здесь происходит не только "показ", но и обучение и воспоминание.
Актеры играют прекрасно. Особенно поразил Сухоруков, который в образе отца Филарета полностью преобразился, вышел из своего амплуа придурка - совершенно и безоговорочно. О Дюжеве того же сказать нельзя, он и тут сам себя играет. Но может это и уместно. Про игру Мамонова я ничего сказать не могу. Я никакого Мамонова не видел. Не знаю, кто такой Мамонов. Отца Анатолия - видел, а Мамонова - нет. Монахи получились, надо сказать, довольно убедительные - с поправкую на общую идеализирующую установку фильма. А вот монастырь для предполагаемого 1976 года не очень убедительный, слишком "современный". И еще для маленького монастыря слишком зашкаливает количество иеромонахов (я насчитал четырех). Вторым несомненным минусом является музыка - такая навязчивая псевдодуховная музыка а ля фильмы Тарковского (тарковщины у Лунгина вообще перебор, но где-то она уместна, а где-то совсем нет), причем в самых патетических сценах она явно лезет на первый план, заглушает все, забивает собой происходящее. Причина опять же понятна - нужно упкаковать по доходчивее основной "посыл" фильма, но здесь музыкальная "упаковка" слишком явно опошляет, снижает значимость содержания.
Не берусь судить, - насколько годится в качестве завязки сюжета предательство не только человеком человека, но и солдатом Родины, при том, что тема второго предательства, в отличие от первого, совершенно дальше не поднимается. Мне такой ход категорически не нравится. Но все то, что дальше происходит на Острове исполнено и эстетически и аскетически безупречно. Отец Анатолий юродствует, но ровно столько, сколько и положено юродивому старцу, - это юродство не переходит в антицерковность нигде и никогда. Как и действия "в духе" совершаются спокойно, без аффектации и, я бы сказал, опять же несколько идеализированно - к сожалению, реальных наших старцев очень часто окружали и обкладывали со всех сторон как богдо-гегенов и далай-лам. Отец Анатолий в этом смысле "старец, который должен быть", - влоть до того, что по своим грехам старается, чтобы многие его считали лишь за старцева служку... Эта цельность духовного образа о. Анатолия нигде не нарушается. Весьма знаменательно то, что прозорливый старец не знает, что грех, в котором он всю жизнь кается, был гораздо меньшим, - именно это покрывало неведения, оказывается для него настоящей защитной броней - он помнит о своем грехе и эта память уберегает его от гордыни. Примирение приходит к нему лишь перед смертью, и лишь тогда, когда он десятерицей - изгнаниеем беса из дочери, - воздал добро тому, перед кем прежде провинился.
Сцена экзорцизма - кульминация всего фильма. И сыграна великолепно, прежде всего Викторией Исаковой. Упирать на обычные для беснования внешние эффекты в данном случае было нельзя, чтобы не травмировать и отпугивать зрителя. И Исакова выбрала вместе с режиссером безупречный ход. В качестве бесноватой она играет гламурную истеричку, - капризную, с обычными для нашего кино интеллигентско-манерными вывертами. Более всего она напоминает мне героиню "Упасть вверх". Голос, манеры, кукольная улыбка, нездоровая нимфеточная моложавость на лице... В общем - старый знакомый, бес гламура.... И вот - происходит изгнание беса, героиня приходит в себяи мы видим совсем другую женщину, - не моложавую, уже под тридцать, пережившую страшное горе - гибель мужа, видим действительно человека, а не сотворенную бесом куклу...
Я вот иногда думаю, что если даже из Ксении Собчак изгнать беса гламура, то мы увидим совсем другого человека - ребенок, который для всех был чужим, дочь в 20 лет потерявшая отца, женщина, которую ее ухажеры никогда не любили, невеста, которую кинули прямо перед свадьбой то ли за то, что имеет неправильную репутацию, то ли за то, что не имеет правильного нацпроисхождения...
Эта заостренная "антигламурность" Острова, при всей второстепенности этой темы - Бог не того хочет, чтобы человек был негламурен, а того, чтобы он был свят, так вот, эта тема для характеристики эпохи имеет довольно большое значение. Лунгин уже снял "Олигарха". Формально - воспевание торжествующего ворья, фактически - смертный приговор этим "Наполеончикам" без Аустерлица. Сейчас Остров - это фильм, взрывающий все устои затхлого нашего огламуренного бытия, чтобы вывести на встречу с Богом. Не слишком высокопарно? Нет. Поскольку в Острове нет "разговоров о Боге". Насколько это возможно для кино, где требуются разговоры, это молчаливый, очень спокойный фильм. И Бог в нем выведен за пределы сомнения, обсуждения и "дискурса". Он вне "игровой" реальности ("-Я что с вами тут - в игры играю?" - говорит о. Анатолий). Он просто есть, Он творит чудеса и Он обучает главному из искусств, необходимых для человека - искусству хорошо умирать.
P.S. При этом надо понимать, что фильм обречен на ожесточенную истерику нехристей, всех, кто считает, что Православие - суть помеха на пути к превращению России в Эстонию, а русских в чеченцев. Будут находить большие и маленькие огрехи, выдумывать и клеветать. Все это уже проходили этой весной с "Князем Владимиром". Но шибко переживать по этому поводу нечего, поскольку работа по опамятованию русских, возвращению нашей народной души в нормальное состояние, захватывает миллионы, а шуршат - десятки, шуршат противно и небезобидно. Но в масштабе большой истории это шуршание должно потеряться за шумом русского леса, журчанием русской воды, ревом русских медведей, грохотом русских танков и пением русских монахов. 13 декабря 2006 г. | 1:00
Макар
Наверное, все дело в том, что удивление удивлению рознь, и речь все-таки идет не о приглашение в философию. Для покаяния нужно увидеть себя и УСТЫДИТЬСЯ - иначе, действительно, в чем каяться? Да и переход из этого пункта к национальной идее - вещь вовсе не простая, тут одним "короче говоря" не отделаешься. Увидеть себя - это почти геройство, подвиг. Этого невозможно требовать и расчитывать на это нельзя. С другой стороны - в способности к этому нельзя отказывать никому - ни нации, ни отдельному человеку. Не может быть каких-то сословных, профессиональных или национальных преференций на стыд. Вообще никаких не может быть! И в этом смысле - духовность не есть элитарность. Другое дело, что человек должен узнать себя в деянии рук своих. И если этого почему-то нет в кино или жизни (допустим, - руки повязаны) то и не будет ни кино, ни жизни.