Благотворительные учреждения в европейских странах: исторический контекст – аналитический портал ПОЛИТ.РУ

Карстен Боргман, Джеймс Ален Смит

«Полит.ру» публикует статью Джеймса Алена Смита и Карстен Боргман «Благотворительные учреждения в европейских странах: исторический контекст», посвященную истории благотворительной деятельности от античности до начала ХХ века. Одновременно с кратким историческим обзором авторы пытаются дать ответ на важнейшие для современных благотворительных фондов вопросы: как функционировали благотворительные общества на протяжении многих веков, каким образом решалась проблема сохранения и передачи капитала из поколения в поколения, как в формальном отношении они были институциализованы в разные века, как осуществлялось взаимодействие с государством и каких результатов удавалось добиться благотворительным обществам? Настоящая статья вошла в книгу «Foundations in Europe. Society Management and Law» (London, 2001) и опубликована в новом номере журнала «Отечественные записки» (2006. № 4).

Введение

Во всех европейских языках существуют слова для обозначения частных организаций, которые владеют активами, приносящими доход, и используют этот доход на благо общества, -- foundation, endowment, trust, fondacion, fundacao, fonds, Stiftung, stichting, stiftelse, saatio и т. п. Значения этих слов, как и соответствующие организации, на протяжении веков менялись, приобретали разные оттенки. Европейские традиции благотворительности были сформированы такими не похожими друг на друга учреждениями, как античные и средневековые больницы, монастыри, городские приюты и дома призрения, религиозные братства и купеческие гильдии, профессиональные корпорации и университеты, общества взаимопомощи, банки и кооперативы. Все они так или иначе внесли вклад в формирование современных благотворительных институтов и того сектора экономики, который в наши дни называют некоммерческим, независимым или «третьим» сектором.

Упрощая, можно сказать, что любое благотворительное учреждение создается на основе одного или нескольких начальных пожертвований, предназначенных для того, чтобы приносить пользу обществу. Многовековая практика позволила выработать механизмы институционального оформления таких учреждений -- аккумулирования средств, передачи капиталов от одного поколения к другому, учета и регулирования самой благотворительной деятельности. В современном государстве благотворительные учреждения играют очень важную роль, и в последние десятилетия многие страны стали уделять им большое внимание. Однако в настоящей статье мы хотели бы не столько описать эти процессы, сколько включить их в исторический контекст, показав, какой долгий путь прошла европейская благотворительность, прежде чем возникли ее теперешние развитые формы.

В настоящей главе все эти процессы описываются лишь в самых общих чертах. На ранней стадии их можно рассматривать как нечто единое для всего континента: традиция благотворительности берет начало в античном Средиземноморье, а в Средние века распространяется на запад и север Европы. Лишь в XVII-XVIII веках, с возникновением национальных государств, отличающихся друг от друга своей политической и правовой культурой, уже можно говорить о благотворительности применительно к разным европейским странам. Судьбы соответствующих учреждений в этих странах весьма различны и прямо зависят от того, какие черты приобретает в каждой из них гражданское общество.

Philanthropia: античные благотворительные учреждения

В античном мире обычай пожертвований на благотворительные цели был распространен во всем средиземноморском регионе. Платон завещал определенную сумму Академии, носившей его имя; Эпикур в своем подробном завещании специально указал, какая часть его имущества отходит к созданной им школе, просуществовавшей в дальнейшем еще около шести веков; Теофраст, возглавивший аристотелевский Ликей следом за его основателем, также распорядился, чтобы после его смерти содержание этого учебного заведения оплачивалось из оставленных им средств. Правившие Египтом Птолемеи основали знаменитую александрийскую библиотеку и оказывали ей постоянную материальную поддержку. Эти образовательные институты, на многие века предопределившие развитие мировой культуры, остаются, пожалуй, самыми яркими и известными примерами филантропической деятельности в античную эпоху, хотя большинство людей, живших в те времена, могли и не знать об их существовании. Действительно, в повседневной жизни древним грекам куда чаще приходилось иметь дело с приютами и больницами. Многие жертвователи оставляли деньги и имущество храмам, поддерживая существовавшие при них приюты (katagoia), которые служили местом отдыха для обычных путников или паломников, направлявшихся в какое-либо святилище. В некоторых особенно известных центрах паломничества такие приюты со временем превращались в крупные лечебницы. Одним из самых больших заведений этого рода был приют в Эпидавре: в нем насчитывалось 160 комнат, где могли размещаться больные, прибывавшие в местный храм Асклепия в надежде на исцеление. Во многих городах Древней Греции создавались также странноприимные братства, представлявшие собой, возможно, древнейшую разновидность коллективных филантропических организаций, известную в западном мире. Эти братства занимались сбором средств для строительства и содержания странноприимных домов (xenones).

Пожертвования привлекались и для реализации многих других проектов, служивших благу общества, -- сооружения памятников и общественных зданий, выкупа военнопленных, выплаты денежных пособий и оказания иной помощи беднякам, а также для организации празднеств, публичных пиров, вотивных и культовых жертвоприношений. Социум, однако, был устроен так, что частная филантропия и государственные мероприятия не вполне различались. Личное богатство предполагало высокую гражданскую ответственность и влекло за собой множество обязательств по отношению к обществу. Поскольку институциональных механизмов, обеспечивающих обычный сбор налогов, не существовало, налогообложение часто осуществлялось в форме открытой подписки, имевшей целью поддержание того или иного гражданского проекта. И в греческом полисе, и, позже, в республиканском Риме щедрость считалась общественной (иначе, политической) добродетелью и ценилась выше, чем любые внутренние нравственные качества. «Совершенно ясно, -- заметил Цицерон (106-43 до н. э.), -- что почти все люди щедры не столько по природной склонности, сколько по честолюбию, -- они попросту хотят прослыть благодетельными»[1].

Благотворительность в имперском Риме, скопившем несметные богатства, не просто процветала, но достигла поистине колоссального размаха. Это и понятно: в распоряжении римских императоров, использовавших различные филантропические начинания для того, чтобы придать своему правлению особый блеск и величие, были все ресурсы могущественного государства. Среди важнейших публичных учреждений, созданных в эпоху империи, выделяются приюты и школы для сирот и детей бедноты; некоторые императоры -- прежде всего здесь нужно упомянуть Антонина Пия (86-161) и Марка Аврелия (121-180) -- создали также учреждения, ставившие своей целью заботу о неимущих девицах. Даже в самых отдаленных уголках империи и должностные лица (пусть не столь высокого ранга), и частные граждане охотно жертвовали деньги на самые разные общественные нужды: в пользу детей бедняков, для украшения города, где они жили, памятниками или для организации народных игр и зрелищ. Плиний Младший (ок. 62-113) оставил исчерпывающий список своих благодеяний, из которого хорошо видно, что он не проводил никакого различия между личными и общественными обязанностями. Он всю жизнь сохранял верность своему родному городу Комо, основав в нем библиотеку и общественные бани, выделив средства для помощи юношам и девушкам из бедных семей и обязавшись покрыть треть расходов на строительство и содержание новой городской школы при условии, что родители учеников внесут остальные две трети необходимой суммы (древнейшая разновидность долевой субсидии). Плиний Младший помогал также и близким: добавил круглую сумму к приданому дочери одного своего друга, предоставлял беспроцентные ссуды родственникам, оказавшимся в тяжелом материальном положении, и уделял часть дохода, который ему приносили поместья, старым приятелям и слугам, давно жившим в его семье. Другие римские граждане также жертвовали средства на благоустройство своих городов, обычно поддерживая какие-нибудь крупные общественные проекты, -- так, один из граждан Бурдигалы (Бордо) построил городской водопровод; некий Кринас выделил значительные суммы на строительство укреплений Масилии (Марселя); многие завещали деньги на строительство мостов, рынков, храмов и, особенно часто, общественных бань, при этом специально указывая, чтобы вход в бани был открыт для всех граждан без исключения, а подчас даже и для рабов. Филантропические предприятия Ирода Аттического, наставника Марка Аврелия, в общем и целом носили примерно такой же характер, что и у других римских граждан, но отличались невиданной широтой охвата. Его благотворительная деятельность, свидетельствовавшая и о поразительном честолюбии этого человека, и о масштабе его личности, оставила заметные следы в самых разных городах Италии и его родной Аттики. Он выделял средства на восстановление пришедших в упадок греческих городов, на строительство и содержание бань, водопроводов, ипподромов, театров, включая крытые театры в Коринфе и Афинах (афинский театр Плиний построил в память о своей жене). Он умер в 180 году, оставив по завещанию капитал, позволявший ежегодно выплачивать одну мину каждому гражданину Афин.

Хотя человеколюбивые побуждения тогдашних жертвователей и понимание ими общественного блага существенным образом отличались от тех мотивов, которыми руководствуются учредители современных благотворительных фондов, в древности филантропы точно так же ожидали, что их деяния будут приносить пользу до скончания века и что потомки честно и рачительно распорядятся их щедрыми дарами. Тем не менее, как ни надеялись греки и римляне на вечное существование созданных ими учреждений, поначалу у них не было ни понятия «юридического лица», ни правовых структур, способных обеспечить точное выполнение замысла жертвователя. Как правило, исполнение своей посмертной воли филантроп возлагал на надежное доверенное лицо или на нескольких близких друзей, которые, как предполагалось, будут неукоснительно следовать желаниям, выраженным в завещании. Эти друзья, когда придет время, укажут очередных наследников и преемников, препоручив им исполнение воли первого завещателя, -- и так далее, до бесконечности. Как заметил один исследователь[2], благотворительные заведения в Древней Греции «с правовой точки зрения представляли собой не что иное, как пожертвования, нерасторжимо связанные с определенным обязательством». Ясно, что в отсутствие твердых правовых гарантий жертвователи подвергали свои дары большому риску. Цепочка преемников легко могла прерваться: завещанная собственность становилась предметом своекорыстных злоупотреблений или попросту присваивалась уже в третьем-четвертом поколении.

Итак, довольно рано перед благотворительными учреждениями встали два принципиальных вопроса, сохраняющих свое значение и в наши дни. Как законным образом оградить волю дарителя от искажений или -- законным же образом -- ее изменить? Как эти учреждения могут гарантировать честное и ответственное использование их ресурсов при смене поколений? Во II веке до н. э. одно из простейших решений, к какому могли прибегнуть греческие филантропы, выглядело так: капитал завещали полису или представлявшей его интересы группе лиц, входивших в состав городского правления. Иногда жертвователь мог настаивать на том, чтобы его воля была письменно зафиксирована в городских законах. Во время правления римского императора Нервы (96-98) городским властям на территории всей империи было даровано право принимать пожертвования от частных лиц, а при Адриане (117-138) было установлено, что выполнение воли дарителя, выраженной в завещании, обеспечивается в принудительном порядке законами государства. Однако римские суды иногда смотрели сквозь пальцы на нарушения в этой области, и осмотрительным филантропам очень хотелось подкрепить это установление специальным императорским эдиктом, дополнительно ограждавшим завещанное имущество от злоупотреблений. Масштабы благотворительной деятельности к этому времени были таковы, что в конце концов им удалось добиться желанных законодательных изменений. Уже в I веке до н. э. римские законы приравняли благотворительные объединения к «чувствующим и разумным существам», признав их «постоянными субъектами права, не меняющимися со смертью физических лиц». Тогда же эти примитивные предшественники современных благотворительных ассоциаций (так называемые «фиктивные юридические лица») получили право принимать пожертвования по завещаниям. Тем самым был сделан принципиально важный шаг в развитии законодательства, регулирующего благотворительную деятельность.

Все же, хотя эти первичные правовые структуры постепенно начали обретать какую-то более или менее четкую форму, стоит задуматься над вопросом, насколько близким было тогдашнее понимание благотворительности к нашим представлениям о филантропической деятельности. Греческое слово philanthropia означало как любовь богов к человеческому роду, изливающуюся на смертных с Олимпа, так и гораздо более земные чувства дружелюбия и симпатии, которые могут испытывать друг к другу цивилизованные представители этого рода. Иначе говоря, под «филантропией» понимались и пожертвования, осуществлявшиеся в рамках узкой системы дружеских и гражданских связей, в которую был включен индивид, и дары, свидетельствовавшие о более общей заинтересованности дарителя в благополучии страждущего или нуждающегося человечества. Причины, двигавшие дарителем -- если о них вообще можно исчерпывающим образом судить со стороны (чужая душа остается потемками и в нашу, и в любую другую эпоху), -- определялись общественными условиями, а в античном обществе выше всего ценились почет и уважение сограждан. Греческие и римские благотворители прежде всего хотели, чтобы потомки вспоминали и превозносили их щедрость. Именно поэтому их пожертвования часто предназначались для организации празднеств, атлетических состязаний, боев гладиаторов и бесплатной раздачи пищи, причем эта публичная демонстрация щедрости, как правило, была рассчитана на то, что привлечь толпы народа к надгробию дарителя или его памятнику. Еще бы: к этим местам во время подобных мероприятий стекался весь город! Что же касается подлинных нужд городской бедноты, то они, видимо, волновали античных жертвователей не так уж и часто.

Так или иначе, античные философы ясно сознавали, каким внутренним социально-психологическим динамизмом исполнены отношения между дарителем и тем, кто принимает дар, -- иначе говоря, видели тот принципиально двусторонний характер, который носит в любой культуре практика дарения. «Давать и возвращать назад, -- сказал Аристотель, кратко и точно характеризуя эту взаимовыгодную природу даяния, -- вот что соединяет людей в их жизни». В своей «Никомаховой этике»[3] он связывает филантропию с понятием дружбы, интересуясь не столько пышными публичными актами щедрости, сколько благожелательным и человечным отношением людей друг к другу, -- это ведь доступно всякому, кто хочет помочь хотя бы ближайшему кругу друзей и знакомых. Демонстрируя удивительное для его времени понимание неравенства между дарителем и получателем дара, Аристотель призывает дарителей действовать с оглядкой, не осыпать своими щедротами первого встречного, правильно выбирая тех, кого они хотят облагодетельствовать, и наделяя их должными суммами в должное время.

Примерно четыре века спустя Сенека (4 до н. э. -- 65) в своем трактате «О благодеяниях» также исследует природу доброхотного даяния и обсуждает этот «обычай, который сильнее всего связует человеческое общество»[4]. Он сожалеет о том, что люди не умеют ни дарить, ни принимать дары. Часто даритель неспособен выбрать среди тех, кому хочет помочь, достаточно ответственного человека, а иной раз ведет себя так, что внушает чувство неблагодарности даже самому достойному получателю дара. «Многих мы числим неблагодарными, -- замечает он, -- но куда чаще сами делаем людей таковыми: порой бываем не в меру строги, упрекая и требуя, порой -- чересчур переменчивы и сами сожалеем о своих дарах, едва их совершив, а иногда брюзжим и раздуваем значение пустяков»[5]. Сенека, Цицерон и более поздние философы-стоики раздвинули границы классической филантропии, расширили смысл этого понятия. В их сочинениях о дарениях и щедрости речь уже не идет о чисто личных отношениях между конкретными людьми, характерных для ситуации со сбором средств в древнем греческом полисе, -- здесь фигурируют более широкие понятия естественного права и гражданства, а также важнейшая роль, которую эти понятия играют в благоденствии Рима. Тексты греческих философов и, еще в большей степени, сочинения поздних стоиков оказали заметное влияние на послания апостолов и на идеи ранних христианских богословов. И все-таки, несмотря на очевидную преемственность между тем, как трактуется philanthropia мыслителями Поздней Античности, и ранним христианским учением любви (caritas), здесь существуют принципиальные различия. Действительно, в это время начинают меняться и внутренние мотивы благотворительной деятельности, и наиболее значимые определения ее целей, и отношения внутри общины, в которую включен индивид. Даже такой исследователь, как Деметрий Константелос, подчеркивающий фундаментальную связь между античной филантропией и раннехристианской caritas, признает, что в эпоху раннего христианства побудительные причины, заставлявшие людей помогать бедным, существенно изменились: «…Ясно выраженной целью многих византийских благотворителей было угодить Богу, заслужить прощение грехов и открыто проявить любовь к своему ближнему»[6]. Античный мир создал для христианской благотворительности неплохую основу -- целый ряд законов и институциональных форм, прошедших испытание временем. После обращения в христианство императора Константина этот каркас был расширен и укреплен. Отношение к богатству, бедности и ответственности сильных мира сего перед слабейшими в восточной части Римской империи, сравнительно благополучной, безопасной и сохранившей свои города, претерпело серьезные изменения. В более поздний период Ссредневековья это наследие было воспринято и существенно переработано западной Европой.

Caritas: благотворительные учреждения Средневековья

Основной принцип, на который опираются европейские благотворительные учреждения, -- это христианское учение любви. Христианство на многие столетия утвердило в народном сознании представление о том, что главный нравственный долг верующих -- бескорыстное даяние (равно как и о том, что они могут быть вознаграждены за свою добродетель небом). Об этом церковном учении, восходящем к самым истокам христианства, напоминали прихожанам изваяния над порталами соборов и витражи в их окнах, запечатлевшие хорошо знакомые сцены, -- Христос обнимает прокаженного, святой Мартин разрывает свой плащ и отдает половину нищему, а также многочисленные изображения семи телесных (и, менее часто, семи духовных) дел милосердия. Не было недостатка и в письменных источниках, учивших творить добро. Сама Библия, комментарии отцов церкви, бесчисленные наставления, проповеди, доктрины схоластов, да и более практические рекомендации, содержащиеся в постановлениях церковных соборов, папских декретах, монастырских уставах и рассуждениях знатоков канонического права -- все эти тексты на протяжении почти двух тысячелетий определяли и поведение отдельных людей, и функционирование общественных институтов. Евангелия от Матфея и Луки придали филантропии «вертикальный» характер, устремили ее к небесам, к служению Богу, требуя от человека более самоотверженной и всеобъемлющей любви к ближнему. Св. Матфей (25, 35-46) четко перечисляет шесть дел милосердия. Св. Августин и более поздние религиозные мыслители, развивавшие средневековое учение о спасении, несколько изменили и расширили этот перечень обязанностей: христианин должен был накормить алчущего, напоить жаждущего, приютить странника, одеть нагого, посетить больного, выкупить из тюрьмы узника и похоронить умершего. Можно считать эти обязанности первичным определением общественной благотворительности, помня, однако, что средневековое милосердие вписывалось по преимуществу в церковные рамки. Конечно, богатые жертвователи могли испытывать и личное сострадание к нищему, прокаженному или узнику, однако всякий раз, когда они подавали милостыню, социально-экономическое значение этого акта было второстепенным -- на первом плане, без сомненья, находилось служение Богу и личное спасение.

Вероучительные и институциональные основы, на которые в дальнейшем опирались средневековые благотворительные учреждения, сформировались прежде всего на востоке Европы. В сочинениях греческих отцов -- Климента Александрийского (ок. 150 -- ок. 215), Василия Великого, епископа Кесарии (ок. 329-379) и Иоанна Златоуста, патриарха Константинополя (ок. 347-407), -- мы находим наиболее ранние и наиболее строгие формулировки соответствующих обязанностей христианина. И восточные, и западные отцы церкви считали, что к Богу приходят через помощь ближнему. Иоанн Златоуст, осуществивший, по-видимому, наиболее радикальный разрыв с языческими представлениями о филантропии, был убежден, что христианская любовь заключается не столько в самом акте раздачи денег или имущества, сколько в духе благочестия и сострадания, который подвигает человека к заботе о сирых и убогих. Василий Великий видел в богачах лишь распорядителей, призванных управлять своим достоянием, -- подобные воззрения спустя много веков найдут отклик в трудах Фомы Аквинского и Жана Кальвина. Некоторые деятели церкви, развивая этот тезис, утверждали, что все земные богатства принадлежат не людям, а Богу. Здесь следует отметить жившего в VI веке Юлиана Померия, епископа из северной Африки, учившего, что богача можно оправдать лишь тогда, когда он использует в благотворительных целях все свое имущество, за вычетом того, какое необходимо для удовлетворения элементарных материальных потребностей его домашних.

Не менее влиятельными были учения западных отцов -- святого Августина, епископа Иппонийского (354-430), святого Амвросия, епископа Медиоланского (ок. 340-97), святого Иеронима (ок. 340-420) и святого Григория Великого (ок. 540-604). Августин постоянно напоминал своей пастве, что нужда бедняков -- оборотная сторона роскоши богачей. Амвросий, чьи проповеди отличались особенной настоятельностью, не скупился на сильные выражения, увещевая своих прихожан: оскорбить бедняка, говорил он, -- ничуть не лучше, чем совершать убийство»[7]. О необходимости пожертвований говорил в своем сочинении «Пастырское правило» и Григорий Великий. Историк Мишель Молла, обобщая эти основополагающие указания учителей церкви, писал: «Христа обнаружили не в ком ином, как в бедняке; как выяснилось, мы обладаем земными богатствами только для того, чтобы правильно ими распоряжаться; всякий избыток принадлежит бедным; милостыней смывается любой грех, хотя и не нужно думать, что Бога можно задобрить проявлениями любви к ближнему; раздача милостыни -- естественный долг христианина»[8].

Институциональные и законодательные структуры, составившие костяк позднейших западноевропейских благотворительных учреждений, также оформились на востоке Римской империи в IV веке. В 321 году император Константин разрешил церкви принимать от частных лиц имущество по завещанию и тем самым стимулировал благотворительную деятельность. В 325 году Никейский собор своим семидесятым предписанием велел создавать во всех крупных городах дома призрения для больных и стариков, и этот призыв нашел отклик повсюду, даже в небольших городах. В это время было основано множество образцовых благотворительных заведений. Иоанн Златоуст построил, среди прочего, больницы в Константинополе, Иерусалиме, Антиохии. Император Констанций (правл. 337-361) основал знаменитый «Зотикон» -- больницу для прокаженных, которая впоследствии, при других императорах, расширялась, перестраивалась и постоянно пополняла свои денежные ресурсы. Василий Великий также настаивал на всевозможном расширении благотворительной деятельности, призывая монастыри не превращаться в места духовного уединения и изоляции, но поддерживать непосредственное взаимодействие с окружающим миром. Он считал, что монахи должны принимать под своим кровом путников, помогать нуждающимся, ухаживать за больными. Уставы византийских монастырей и богаделен (так называемые «типиконы») были, вероятно, первыми документами, которые четко формулировали задачи благотворительных учреждений и часто содержали исключительно детальные инструкции о численности служащих этих учреждений и их конкретных обязанностях. В 372 году по инициативе Василия недалеко от Кесарии было построено одно из самых знаменитых таких учреждений -- дом призрения, получивший название «Василей». Это был многофункциональный приют, где могли найти кров путешествующие, бедняки, старые люди, прокаженные и другие больные. Григорий Назианзин описывал Василей как «новый город... хранилище благочестия… общую сокровищевлагательницу избыточествующих, [где] учится любомудрию болезнь, ...испытывается сострадательность»[9]. Он был настолько потрясен масштабами этого приюта, что сравнивал его с египетскими пирамидами, вратами Фив и другими чудесами света.

«Василей» был далеко не единственным учреждением этого рода. В это время на востоке Римской империи усилиями клириков и мирян было основано множество богоугодных заведений; постепенно, с ростом численности этих заведений, возникали и различия в их специализации. Здесь можно выделить несколько типов. Странноприимные дома, устраивавшиеся по образцу аналогичных заведений языческой эпохи (xenones, или xenodochia), представляли собой бесплатные приюты для путешествующих и паломников; они строились в больших городах, в провинциальных центрах, а также поблизости от религиозных святынь. Иногда в них оказывали и медицинскую помощь. Одним из наиболее известных таких домов стал «ксенон», основанный придворным врачом и священником Самсоном, жившим, по всей видимости, в V веке; это учреждение просуществовало исключительно долго -- до XV века. Строились также дома престарелых (gerocomeia), приюты для бедняков и нетрудоспособных (ptocheia) и приюты для сирот (orphanotropheia). Часто основатели этих учреждений попросту предоставляли для их устройства собственные дома и поместья, превращавшиеся тем самым в благотворительные учреждения.

Императорская власть, со своей стороны, поощряла создание таких учреждений и обеспечивала им всяческую поддержку. Император Юстиниан (527-565), основавший множество странноприимных домов на всей территории империи, даровал им первые официально зарегистрированные налоговые льготы и выделял дополнительные средства на строительство новых богоугодных заведений. Он также -- что, может быть, еще важнее -- начал высказываться в пользу административного надзора за их деятельностью. Реформируя законодательство, Юстиниан внес в него специальные положения, гласившие, что император лично заботится об этих учреждениях и проверяет, точно ли они следуют провозглашенным целям. Однако практический контроль, как правило, возлагался на церковные власти более низкого уровня. После Халкидонского собора (451) управление богоугодными заведениями осуществлялось главным образом епископами диоцеза, которые, впрочем, могли в свою очередь частично поручать эти обязанности священникам, пресвитерам или другим клирикам, чьему попечению вверялись отдельные учреждения или службы. В конце IX -- начале X века императоры не устают напоминать, что благотворительные заведения находятся под их контролем, и предостерегают епископов от придания этим учреждениям посторонних функций, не имеющим прямого отношения к христианскому человеколюбию. В этих шагах уже просматривается желание создать более четкие механизмы постоянного государственного надзора и управления благотворительной деятельностью.

Разнообразие филантропических учреждений на востоке Европы прямо отражало сложность урбанизированного в своей основе византийского социума, где бедность и нужда принимали самые различные формы, а население, в отличие от западной части континента, по преимуществу сельской и переживавшей в это время экономический застой, было гораздо более подвижным. В Западной Европе, где экономическое положение ухудшалось, города становились все меньше и торговля приходила в упадок, заботу о наиболее незащищенных прихожанах приходилось брать на себя епископам, которые выделяли на нужды бедняков четверть своего дохода и часто предоставляли свои дома для организации приютов и больниц. В сельской местности важную социально-экономическую роль начали играть монастыри, принимавшие у себя путников и распределявшие милостыню среди местных бедняков. И в городе, и в деревне церковное имущество рассматривалось как «законное достояние» бедноты.

В западной Европе периода раннего средневековья монастыри были, можно сказать, типичными благотворительными учреждениями. Действительно, они отвечали многим признакам, по которым определяются такие учреждения в современном мире: владели земельными угодьями и другим имуществом, собирали арендные платежи, а полученные средства использовали для помощи нуждающимся, раздавая милостыню и предоставляя приют путникам и больным; кроме того, в них существовали организационные структуры, обычно подчинявшиеся уставу св. Бенедикта или св.Августина и позволявшие воплощать в жизнь благочестивые замыслы богатого жертвователя или группы благотворителей. Кто-нибудь из братии, чаще всего привратник, распоряжался одной десятой монастырского дохода, наделяя едой и одеждой бедняков, которые приходили к воротам монастыря с просьбой о помощи. В конце X -- начале XI века такие раздачи стали настолько объемными, что с этого времени ими ведало особое лицо -- монастырский податель милостыни. В больших монастырях для раздачи милостыни были отведены отдельные строения, причем на нее расходовалась фиксированная часть монастырского дохода (не считая, разумеется, раздачи объедков и поношенного платья). Из конторских книг аббатства Клюни видно, что на благотворительные цели обычно уходила примерно треть его доходов; главным образом эти средства распределялись среди тех, кто проживал в непосредственной близости от аббатства.

Епископы городских приходов иногда превращали часть собственного дома в пристанище для бедняков, однако уже в VII веке были основаны и первые городские приюты (hospitals), выполнявшие скорее функции странноприимных домов и богаделен, чем медицинских учреждений. Число подобных приютов стало расти в XI-XII веках, когда увеличилась подвижность населения, вновь оживилась городская жизнь и торговля. Они строились вдоль путей, по которым двигались паломники, участники крестовых походов и купцы; в частности, приюты размещались на горных перевалах в Пиренеях и Альпах, возле речных переправ, у лесных дорог. На пожертвования богатых горожан сооружались и ремонтировались каменные мосты; так, в частности, были построены несколько мостов через Рону. Порой строительством таких мостов, притом в индивидуальном порядке, занимались религиозные братства и собрания каноников. Именно собрания каноников, обычно подчинявшиеся «уставу св. Августина», занимались организацией систематической помощи беднякам и больным в городах, расположенных между Рейном и Сеной. По-видимому, их деятельность предвосхищала будущую профессионализацию этого сектора экономической жизни, закладывала основы внутреннего учета и контроля в благотворительных учреждениях.

К середине XII века экономический рост создал еще более прочные предпосылки для расцвета филантропии. В это время благотворительные учреждения создавались уже не только королями и князьями, но и менее крупными феодалами, а также богатыми купцами. Подъем городской культуры, укрепление денежного обращения повлияли и на характер представлений о человеколюбивых обязанностях христианина. Богословы XII века, изучавшие сочинения ранних отцов церкви, не уставали твердить о потенциальных угрозах, сопряженных с богатством, и на обязанность богачей заботиться о бедняках, иными словами -- уделять им часть своего имущества. Как пишет Мишель Молла, «для мыслителей этого времени характерно частое употребление слов communicare, communicatio, communis, communicandus, призванных выразить идею о необходимости делиться богатством со своим ближним»[10]. Так сложилась теория естественной общности имущества, следствием которой было представление о том, что собственники являются лишь распорядителями доставшегося им богатства и что они должны приобщить к своему благополучию других.

Несравненно более глубокие перемены в отношении к богатству и бедности повлекла за собой проповедническая деятельность св. Франциска Ассизского (1182-1226), св. Доминика (1170-1221) и других монахов нищенствующих орденов, созданных этими святыми. Живя среди бедняков и проповедуя на многолюдных рыночных площадях, нищенствующие монахи не боялись открыто говорить о социальном неравенстве и о страданиях обездоленных. Они выдвинули на первый план связь между христианской любовью и справедливостью. Бедный человек, учили эти монахи, обладает внутренним достоинством, нельзя видеть в нем лишь средство, с помощью которого богач, подающий милостыню, спасает собственную душу. В XIII-XIV вв. теологи и знатоки церковного права, продолжая осмысление новых экономических отношений, основанных на денежном обращении, изучая природу банковского и ростовщического дела, сурово осуждали вопиющее имущественное неравенство, характерное для городской среды. Если в раннем средневековье главным грехом считалась гордыня (а главной добродетелью, соответственно, смирение), то в позднем средневековье первую строчку в перечне грехов заняла скупость (а важнейшей добродетелью было признано человеколюбие, caritas). Богословы подвергли более придирчивому рассмотрению и практику подаяний, сосредоточившись при этом на серьезной проблеме -- когда, как именно и кому следует давать милостыню. Еще более важная проблема, обсуждавшаяся в то время, -- где разумные пределы, за которыми богатство следует считать избыточным?

Экономический рост XII века. породил также новые и более разнообразные типы богоугодных заведений. Приюты обрели выраженную специализацию -- в прямом соответствии с теми различными формами, какие могли принимать в новом урбанизированном мире нищета и человеческие страдания. Интеллектуальная жизнь в западной Европе вновь оживилась, и это влекло за собой создание новых школ и университетов, также опиравшихся на пожертвования. По мере упрочения власти и влияния монархов создавались королевские благотворительные учреждения, хотя вопрос о том, считать эти учреждения государственными или частными, остается дискуссионным. Так или иначе, их возникновение было одним из шагов на пути к более жесткому государственному контролю и регулированию благотворительности. Примерно в 1190 году французский король Филипп II Август (1165-1223) приказал построить дом для раздачи королевской милостыни; этот государь содействовал также строительству лепрозориев. Святой Людовик IX (1214-70) основал целый ряд богоугодных заведений, в том числе hôpital des Quinze-Vingts, «приют трехсот», где лечили слепых[11], и maison des Filles-Dieu, «дом сестер милосердия». Более того, он пытался поставить деятельность этих заведений под государственный централизованный контроль, поручив должностным лицам, управлявшим раздачей королевской милостыней, приглядывать и за королевскими приютами. Старший податель королевской милостыни назначал в эти приюты управителей, проверял их счетные книги и восстанавливал порядок там, где это требовалось.

В XI-XII веках новые богоугодные заведения строились повсюду в западной Европе, причем создавали их не только монархи, но и богатые феодалы, зажиточные буржуа и религиозные братства. Особенно известными в это время были лепрозории: с одной стороны, они служили как бы постоянным напоминанием о страдающем человеколюбце Христе, с другой -- отражали вполне земную заинтересованность в охране общественного здоровья. Строились и другие лечебницы: в Париже за краткое время их число возросло до шестидесяти с лишним, во Флоренции -- до тридцати с лишним, в Генте -- примерно до двадцати, и даже в небольших городах насчитывалась дюжина, а то и больше. Количество и величина медицинских учреждений зависели от уровня общего экономического развития города и численности его населения. В южной Франции и на Пиренейском полуострове больниц было не так уж и мало, но они не могли похвастать большой вместимостью. В городах Англии, Священной Римской империи, Венгрии и Польши больницы и другие благотворительные учреждения начали строить позже, и число их росло не так быстро, как в северной Италии, Франции и Фландрии.

В XII-XIII веках появились и новые коллективные формы благотворительности. Вдохновляемые проповедью нищенствующих монахов, братства мирян, ремесленные и торговые гильдии, приходские общины стали помогать слабейшим своим членам. Они собирали средства для оплаты похорон и заупокойных служб, поддерживали вдов и сирот. Одной из таких организаций было португальское «братство добрых людей Бежи», учрежденное королевским указом в 1297 году. Другие религиозные братства, например флорентийское Ор Сан Микеле, опекали больницы и ведали раздачей милостыни. В приходах возник новый тип коллективных организаций, так называемых «столов для бедноты», которые в разных частях Европы назывались по-разному: Heilige Geest Tafels («столы Святого Духа») на гентском и других фламандских диалектах, tables des pauvres во франкоговорящих регионах; иногда их называли «блюдами для бедноты», как, скажем, в Барселоне -- Plats dels Pobres. Где бы ни действовали эти организации, они ставили своей целью регулярную раздачу вещей или денег (в XIV веке денежная форма милостыни все чаще вытесняла натуральную). Хотя раздача милостыни была приурочена к определенным дням церковного календаря, эти организации не видели в бедняках всего лишь участников богослужения, чья роль ограничена приятием подаяния. Напротив, они стремились по-настоящему помогать нуждающимся. Особенно важно отметить, что ими часто руководили миряне, трудившиеся на благо общества под контролем церковных иерархов. А кое-где, особенно в городах северной Европы, эти учреждения были подотчетны городским властям, которые не только обеспечивали отчисления в их пользу из городской казны, но и устанавливали для них порядок ведения расходных книг, проверяли вносимые в них записи и расследовали случаи злоупотреблений. Таким образом, одновременно с секуляризацией благотворительности протекал и другой процесс: рост ответственности тех, кто ею занимался, перед местными властями.

Порой городские власти и вовсе брали дело в свои руки, создавая городские фонды помощи неимущим. Эти фонды во многих отношениях были прообразами современных коммунальных благотворительных учреждений. Например, в бельгийском городе Монсе городской фонд помощи, куда стекались пожертвования горожан (как прижизненные, так и по завещаниям), выполнял множество полезных функций: устраивал похороны бедняков, оплачивал учебу в школе детей из нуждающихся семей, распределял среди низших слоев населения денежное и натуральное вспомоществование, и, как во многих других городах, ссужал под невысокие проценты деньгами тех, кто имел работу. В 1318 году трое граждан Монса, назначенные городской управой распорядителями фонда, обязались также взять под свой надзор городские больницы. В течение XIV века власти в городах Нидерландов и северной Италии все чаще брали на себя ответственность за состояние больниц; позже эта практика мало-помалу распространилась в Португалии, Кастилии и Англии. В некоторых случаях городские власти создавали новые благотворительные учреждения (ими была основана примерно четверть больниц, построенных в городах Священной Римской империи); в других -- содействовали слиянию и упрочению заведений, испытывавших недостаток средств. Больницы в это время становятся более специализированными, сосредоточивают усилия на лечении конкретного заболевания или на оказании помощи членам какой-либо торговой или профессиональной группы.

В XIV-XV веках начинают также размываться границы между благотворительной и коммерческой деятельностью. Банкиры в разных частях Европы дают беднякам в долг под низкие проценты -- особенно часто это происходит в Италии, где возникают monti di pieta[12], функционирующие как общественные ссудные кассы, выдающие краткосрочные займы. В 1351 году епископ Лондонский Михаил Нортберийский завещал тысячу фунтов, из которых велел выдавать годовые беспроцентные ссуды нуждающимся труженикам. Спору нет, в это время благотворительные и банковские учреждения не были должным образом обособлены друг от друга, однако точно так же не были строго разграничены светские и религиозные устремления людей, их духовная и мирская деятельность, -- или скажем государственный или частный надзор за благотворительностью. Городские власти или жертвователи-миряне часто приглашали для работы в основанных ими больницах монахов того или иного религиозного ордена; епископы и другие клирики, в свою очередь, охотно пользовались услугами мирян, поручая им управлять раздачей милостыни или «столами для бедных». Представители властей часто следили за тем, чтобы деятельность приютов и больниц подчинялась определенным правилам, или разрешали в судебном порядке споры между их обитателями и служащими. В разных городах отношения между властями и благотворителями складывались по-разному: где-то возникали конфликты, где-то они жили душа в душу. Однако общая тенденция обозначилась к XIV веку совершенно ясно: отцы города все решительнее брали богоугодные заведения под свой контроль. Происходило это главным образом под давлением ухудшающейся социально-экономическая ситуации, вынуждавшей власти наиболее рационально использовать имеющиеся ресурсы, ограждать благотворительные организации от злоупотреблений их начальства и тем самым поддерживать общественный порядок.

Скверное управление больницами и приютами, многие из которых были очень скромными и плохо финансировались, еще более ухудшилось в период знаменитой чумной эпидемии, когда рентные и другие доходы резко снизились, да к тому же и сами деньги обесценились. Отчасти острота этих экономических проблем смягчалась ростом числа завещаний, в которых имущество жертвовалось на благотворительные цели. Как показывают тексты завещаний, составленных на рубеже XIV-XV веков, даже не слишком зажиточные люди очень часто оставляли свое имущество больницам и приютам, а также своим приходам или нищенствующим орденам и созданным ими учреждениям. Причиной было желание этих людей побудить как можно большее число бедняков молиться за их души. В самом деле, частные пожертвования все еще были мотивированы главным образом средневековыми представлениями о покаянии и искуплении грехов. Любимые народом проповедники то и дело призывали богатых горожан отказываться от своего добра и раздавать имущество бедным. И эти призывы находили отклик в сердцах купцов, которые зачастую вели ведомости расходов на благотворительные цели столь же скрупулезно, как сводили баланс в своих бухгалтерских книгах. Они и в раздаче милостыни видели нечто контракта и взаимообмена. «Нищий, получающий материальную помощь, обязан, в качестве встречной услуги, молиться за своего благодетеля -- пишет историк Бронислав Геремек. -- Эти точка зрения, согласно которой подаяние является чем-то вроде торгового контракта, не была со всей ясностью сформулирована вплоть до XII века, однако именно в ней коренится психологическая мотивация актов милосердия»[13].

Впрочем, Позднему Средневековью не чужда и противоположная тенденция: возрастающее недоверие к побирушкам и нищенствующим проповедникам. К XV -- началу XVI вв. страх перед бродягами, цыганами, пришельцами из дальних стран, преступностью бедняков становится все более откровенным. Обездоленность бедного человека, страдания, уподобляющие его Христу, уже не кажутся достойными похвалы. Гуманисты в своих сочинениях начинают высмеивать бедность и превозносить осязаемые преимущества богатства. В это время возрастает забота о сохранении социальной стабильности, и благотворительные институты втягиваются в еще более выраженный процесс секуляризации и последовательного реформирования. Хотя ключевую роль в этих реформах по-прежнему играют муниципалитеты, верховная власть также начинает относиться к благотворительным учреждениям более заинтересованно и взыскательно.

Реформирование и перестройка благотворительных учреждений в начале Нового времени

Реформы XVI века ознаменовали новый этап в развитии европейской благотворительности, ускорив процесс ее обмирщения и подчинения государственному регулированию и контролю. Истоки этих реформ часто обсуждались, причем рассматривались они с разных точек зрения: в них видели следствие Реформации и Контрреформации, подъема капитализма, секуляризующего воздействия гуманистической и юридической мысли, а иногда -- всего лишь продолжение тех перемен, которые начались еще в средневековье. Одно мы знаем точно: за сравнительно короткое время реформы резко продвинулись сразу в нескольких городах: в 1522 году -- в Нюрнберге, в 1523-м -- в Страсбурге, в 1525-м -- в Монсе, в 1525-м -- в Ипре, в 1527-м -- в Лилле. Кульминацией стал долгожданный указ об имперской реформе, изданный Карлом V в 1531 году: этот указ освящал реформы, которые уже были проведены во многих городах Священной Римской империи, и придавал им законодательный характер.

Описание реформ в Ипре, которое приводит в своей книге Геремек, дает точное представление о том, что происходило в это время в разных городах: «Поворот в социальной политике, осуществленный в 1525 году в Ипре, опирался на хорошо знакомые ныне принципы: запрет на попрошайничество в общественных местах, организация помощи «подлинным беднякам», борьба с бродяжничеством и создание городского фонда для покрытия административных расходов. Стержнем реформ, однако, было то, что отныне город брал на себя всю ответственность за организацию помощи бедным»[14].

В течение XVI века многие крупные города добились централизации помощи бедным слоям населения и взяли под свой контроль разношерстные благотворительные учреждения, зачастую устарелые и неэффективные. Пришлый люд и бродяги были выселены из городов, а трудоспособных побирушек заставили работать. Во многих городах были созданы централизованные фонды раздачи милостыни, опиравшиеся и на частные пожертвования, и на введенные специальные налоги. Такие города северной Европы, как Ипр, Нюрнберг, Париж и Лион послужили примером для 60-70 других -- и католических, и протестантских городов, где были проведены аналогичные реформы.

Эти муниципальные реформы в Европе были вызваны затяжной, длившейся никак не менее десятилетия чередой неурожаев (особенно голодными были 1521-1522 годы) Нельзя, однако, сказать, что мы имеем дело с первым опытом реформирования системы приходской помощи беднякам и благотворительных учреждений. Секуляризация благотворительной деятельности в 1520-х годах лишь ускорила процесс, начавшийся несколькими десятилетиями раньше. Еще в 1505 году в Париже лечебница Hôtel-Dieu была поставлена под контроль мирян, что вызвало конфликт городских властей с церковной верхушкой; а власти Гренобля в 1513 году пытались создать систему, объединяющую потенциал городских больниц и религиозных братств, однако завершить этот процесс консолидации удалось только в 1545 году. В 1520 году. Франциск I (1494-1547) поручил реформировать больницы и королевские приюты Главному подателю королевской милостыни: ему было приказано назначить в каждый приход двух проверяющих, -- одного из клириков, другого из мирян -- которые должны были совместно осуществлять надзор за ходом реформ. Однако, как и в случае с Карлом V, реформы Франциска I лишь обозначили направления и возможности будущего вмешательства в дела благотворительных учреждений со стороны верховной государственной власти. В XVI веке тон в реформировании этих учреждений по-прежнему задавали муниципалитеты.

В Италии реформа благотворительности также продвигалась из города в город. Началась она довольно рано, еще в конце XIV века. В целом можно сказать, что в Италии городские и церковные власти гораздо легче взаимодействовали и успешнее сотрудничали друг с другом. В конце XIV века миланский герцог Джангалеаццо Висконти поставил все городские больницы и приюты под светский контроль и распорядился, чтобы в них предоставляли кров городским нищим. В первые годы XV века городские чиновники и клирики сообща трудились в «Officium Pietatis Pauperum» -- учреждении, занимавшемся организацией помощи беднякам. В некоторых других итальянских городах -- Брешии (1447), Милане (1448), Бергамо (1449) -- были устроены больницы «общего попечения», подчинявшиеся централизованной власти. Традиционные религиозные братства часто объединяли свои усилия с приходскими и епархиальными церковными иерархами, стремясь перестроить благотворительную деятельность. В то же время возникали новые ссудные кассы для малоимущих, как, например, упомянутые выше monti di pieta. Распространение в Италии реформ, предложенных Тридентским Собором, позволило благотворительным учреждениям продолжать свою работу в более привычном русле, не расходившемся с церковной доктриной. Больницы были поставлены под надзор епископов, а их администраторы из числа мирян были обязаны отчитываться перед епархиальным руководством; на епископов была также возложена ответственность за распоряжение имуществом, которое богатые горожане оставляли беднякам по завещанию.

В первых десятилетиях XVI века по тому же пути двинулась и Англия. Однако в середине века Реформация придала английским реформам существенно иной характер, предполагавший более глубокое вмешательство во все сферы благотворительности со стороны муниципалитетов и верховной власти, -- особенно явным это вмешательство стало в 1530 годы, когда были закрыты монастыри. В течение 1540-1550-х годов стройную систему приютов создали лондонские власти: в некоторых из них ухаживали за больными и немощными, один был предназначен для приема найденышей, а еще в один насильно помещали праздношатающихся и лиц без определенных занятий. В общем и целом, однако, ослабление монастырей и других средневековых богоугодных заведений побуждало англичан сосредоточить усилия на приходской благотворительности и пытаться упорядочить раздачу милостыни. Генрих VIII (1491-1547) издал указ, согласно которому каждый город был обязан учредить фонд для помощи бедным. Все добровольные пожертвования (о принудительном налогообложении речи не шло) следовало передавать распорядителям этих фондов, а не попрошайкам на улицах, за исключением тех случаев, когда последние явно принадлежали к некоторым особым разрядам -- как, например, слепцы или матросы с потерпевшего крушение судна. История совершенствования помощи беднякам в Англии тесно связана с историей английских благотворительных учреждений и трастов, которую мы можем рассмотреть здесь лишь в общих чертах.

Основополагающим для понимания характера английской благотворительности после Реформации, а если говорить более широко -- понимания той особой и весьма значительной роли, которую благотворительный сектор играет в этой стране и по сей день, является «статут о благотворительном пользовании» (1601). Преамбула статута чрезвычайно ярко отразила изменение концепции общественного блага. С одной стороны, в ней еще слышны отголоски трудов блаженного Августина, посвященных христианскому человеколюбию, с другой -- она прямо реагирует на злободневные общественно-экономические нужды. В преамбуле перечисляются следующие благотворительные цели:

помощь бедным, немощным, престарелым, больным и увечным солдатам и матросам; школам, колледжам и университетам; починка мостов, пристаней, гаваней, дамб, храмов, парапетов и проезжих дорог; обучение и материальная поддержка сирот; поддержка исправительных учреждений; содействие бракам неимущих девиц, помощь и поддержка молодых купцов, ремесленников, также и в случае их финансового краха; выкуп военнопленных и уплата штрафов за осужденных[15].

Целью преамбулы было не столько дать полный и исчерпывающий перечень допустимых целей пожертвования (в самом деле, тот список, который мы привели выше, опирался на долгую средневековую традицию), сколько указать, что понимание общественного блага должно отвечать некоторому четкому стандарту. По существу же статут был рассчитан на то, чтобы поощрить частную благотворительность. Статут призывал назначать специальных уполномоченных -- епископов или других уважаемых лиц -- и поручать им расследование тех случаев, когда желания жертвователя не выполнялись, имуществом благотворительного учреждения плохо управляли или противозаконно, не по назначению использовали его капитал. Уполномоченные наделялись весьма широкими правами: они могли составлять списки присяжных и вызывать в суд свидетелей. Их решения имели полную юридическую силу и могли быть отменены только лордом-канцлером по рассмотрении апелляции осужденного.

В течение XVII века были проведены более 1 000 расследований, следствием чего, судя по всему, стало укрепление доверия к благотворительному трасту как институту, способному служить на благо общества. Хотя историк В. К. Джордан, видимо, переоценил денежную стоимость имущества, которое в это время оставляли по завещанию, и других пожертвований, его общее заключение выглядит вполне обоснованным: «Следствием [работы уполномоченных] было то, что благотворительными капиталами в целом стали управлять, можно сказать, на удивление честно и умело, так что в короткий срок сложилась традиция высочайшего доверия к исполнению управителями их служебного долга»[16].

Правовая система, поощрявшая и защищавшая жертвователей, была не единственной причиной процветания благотворительности в Англии XVII-XVIII веков.

Наиболее значимой переменой этого времени был стремительный рост «коллективной филантропии», т. е. объединения ресурсов ради достижения общей цели, -- модель, аналогичная той, что возникла в эпоху величайших перемен в сфере бизнеса, нечто вроде акционерной компании[17]. Эти новые филантропические организации поддерживали своими пожертвованиями многие англичане, особенно те, кто располагал средним доходом или выбился в люди сравнительно недавно. При этом такие общества не подпадали под неявные ограничения, которыми сдерживалась деятельность благотворительных трастов. Надо отметить, что, несмотря на законодательную поддержку, полученную трастами после появления статута о благотворительном пользовании, в XVIII веке они были распространены не так широко, как в XVII веке и ранее. Новые благотворительные организации ставили перед собой самые разные цели. В начале XVIII века они прежде всего создавали бесплатные школы, где детей из бедных рабочих семей обучали основам христианской веры и элементарным навыкам чтения и письма. Была построена также сеть новых и хорошо оборудованных благотворительных больниц. Пять из них открылись в Лондоне между 1719 и 1750 году: это были настоящие медицинские учреждения, где уход за больными сочетался с научной работой. Четыре из этих больниц были основаны ассоциациями, одна -- частным лицом по имени Томас Гай. Он разбогател, занимаясь книготорговлей и издательским делом. Не только разбогател, но и сумел избежать разорения, своевременно продав акции «Южных морей» -- незадолго до того, как эта компания лопнула. Более двух третей своего состояния Гай завещал на строительство больницы, которая по сей день носит его имя. Новые больницы и приюты были гораздо более масштабными заведениями, чем аналогичные учреждения в прошлом. Так, по словам одного историка, Приют для найденышей был «самым впечатляющим памятником, воздвигнутым в XVIII веке благотворительностью, -- он мог обеспечить потребности примерно 6 300 детей»[18]. И в Приюте для найденышей, и в Морском обществе, готовившем подростков и молодых людей к службе во флоте, жертвователи вдохновлялись гуманистическими побуждениями, но в то же время имели в виду выгоду, которую получало общество, получая в лице воспитанников этих заведений хорошо обученных и физически крепких работников.

Хотя большинство английских благотворителей XVIII века завещали свои средства уже существующим организациям и объединениям, на деньги, оставленные по завещанию, создавались и новые учреждения. Примерно половина новых трастов, основанных в XVIII веке, ставила целью помощь беднякам, остальные -- строительство бесплатных школ, оплату обучения малоимущих, ссуды торговцам, выплату пособий и приобретение земельных участков для общественных нужд. Вот к каким выводам приходит исследовавший этот вопрос Дэвид Оуэн: «Благотворители в конце века стали более расчетливыми, более заинтересованными в конечных результатах своих усилий, и по меньшей мере некоторые из них более скептически смотрели на стоявшие перед ними задачи... На рубеже веков филантропы были настроены совсем мрачно, уже не мечтая легко и без особых затрат достигнуть поставленных целей, к тому же они и впрямь сталкивались со все большими проблемами в финансировании своих проектов»[19].

Хмурые или более благодушные, английские благотворители существовали в среде, по-прежнему поощрявшей любые человеколюбивые начинания. С середины XVI века в Англии сложилась модель благотворительности, самым существенным образом отличавшаяся от континентальной. Цели филантропической деятельности были весьма подробно описаны в статуте о благотворительном пользовании и последующих документах; создание соответствующих трастов и учреждений не требовало официального одобрения правительства и регистрировалось сравнительно просто; законодательные механизмы, нашедшие свое наиболее полное отражение в Акте о благотворительном трасте 1853 года и создании Комиссии по благотворительности, были рассчитаны на то, чтобы воплощать в жизнь намерения жертвователей и предотвращать злоупотребления; постоянно предпринимались усилия, чтобы упростить процедуры в Канцлерском суде и позволить трастам заново определять свои цели по мере того, как менялись потребности общества. В итоге сложилась настоящая культура филантропии: удобные законы, стабильный порядок управления, устойчивые традиции жертвования, гибкие организационные формы, эффективная система контроля и отчетности. Все это обеспечивало широкое поле деятельности для организаций, управлявшихся частными лицами и служившими общественному благу. Институты гражданского общества в Англии пользовались автономией, о которой нельзя было и помыслить в континентальной Европе, где упрочившаяся в XVIII-XIX вв. государственная власть оказывала на благотворительные организации куда более сильное давление.

Благотворительность в условиях становления национальных государств

Хотя в XVI веке правящие монархи делали попытки поставить под свой контроль и реформировать практику благотворительности, а в XVII веке предпринимали дополнительные усилия по ее регулированию, основное бремя реформ ложилось на плечи муниципалитетов, верхушки приходов и церковных властей. Рождавшиеся национальные государства еще не располагали ни административными рычагами, ни финансовыми ресурсами, чтобы полностью взять на себя заботу о слабейших членах социума и другие важные общественные функции. Процесс формирования национальных государств на континенте тем не менее продолжался, и в течение следующих двух столетий экономические перемены, вызванные индустриализацией и резко возросшими темпами урбанизации, потребовали от правительств более решительных действий. Иногда государство само брало на себя попечение о благосостоянии незащищенных слоев общества, иногда буржуазия, промышленные рабочие и возникающие профессиональные группы изобретали новые способы облегчения жизни бедняков, создавая институты взаимопомощи. В это время на всем континенте были заново разграничены государственные и частные филантропические заведения. Были страны, где благотворительные учреждения интегрировались в растущий государственный сектор; были такие, где всемерно поощряли деятельность этих учреждений, обеспечивая им правительственную поддержку и высокую степень автономии; однако кое-где они подверглись притеснениям или вовсе были уничтожены. Новые европейские государства избирали для себя разное устройство, и, как следствие, благотворительность в них, как и некоммерческий сектор в целом, также были весьма не похожи друг на друга. И поскольку в XIX-XX веках история Европы становится историей различных национальных государств, для этой эпохи уже трудно делать какие-то обобщения относительно подобных учреждений. Лучше проследить их развитие для каждой отдельно взятой страны в специальном разделе. Однако и в этой главке нашего обзора мы можем кратко охарактеризовать исторические силы, определившие основные очертания гражданского общества в различных частях Европы. Даже на этом уровне можно выделить группы стран, практиковавшие схожие подходы к организации благотворительной деятельности.

Во Франции и некоторых других странах с преобладающим католическим населением и сильной монархической властью сформировалось новое понимание роли государства. В конечном счете вплоть до XX века эти страны практически свели на нет и частные благотворительные учреждения, и некоммерческий сектор в целом. Этатистская централизация и сквозной контроль сверху во Франции проявляются очень рано (впоследствии, с утверждением радикальных идей якобинцев, они еще более усилятся). И Людовик XIV (1638-1715), и Людовик XV (1710-1774) урезают привилегии старых благотворительных учреждений и запрещают создавать новые. Эти монархи считали, что они экономически неэффективны, а освобождение таких учреждений от уплаты налогов наносит ущерб королевской казне. Стремясь реформировать управление многих крупных филантропических заведений, короли выпускали указ за указом (процесс, увенчавшийся королевской декларацией 1698 года). Они вмешивались, можно сказать, в самую суть руководства этими учреждениями: обязанности членов правления формулировались теперь исключительно точно и подробно, а сами правления были реструктурированы: отныне в них трудились сообща представители приходских властей, городской верхушки, а также торговых и корпоративных групп. Продолжались также попытки внести большую упорядоченность в бессистемную и несогласованную благотворительную работу -- с этой целью в различных французских городах создавались больницы общего назначения Примерно то же, хотя в менее резких формах, происходило и в других абсолютных монархиях, где также во многих городах были созданы больницы общего назначения создавались.

Беглый взгляд на больницу общего назначения города Монпелье, основанную в 1678 году, позволяет представить себе, как функционировало и с какими трудностями сталкивалось типичное благотворительное учреждение XVII века. Эта больница была весьма крупным многофункциональным заведением, рассчитанным примерно на 700 коек; большинство ее пациентов составляли маленькие дети. В период своего расцвета она еще и оказывала помощь на дому, обслуживая примерно четыре с половиной тысячи больных. В Монпелье, как и в других городах, новые больницы общего назначения выполняли также полицейские функции; они осуществляли розыск попрошаек, бродяг и преступников, отдавая их под суд и на расправу, которая в те времена зачастую была довольно жестокой: многие из этих несчастных надолго оказывались за решеткой. Следуя экономическим идеям физиократов, такие больницы занимались обучением людей производительному труду. Их финансовое обеспечение не исчерпывалось дарами благотворителей и традиционными пожертвованиями по завещаниям; больницы получали и другие, весьма разнообразные, доходы: специальные пошлины, отчисления из епархиального и городского бюджета, плату, которую вносили родители за содержание в больнице их детей, а также прибыль от продажи хлопчатобумажных, шерстяных и других тканей, произведенных в больничных мастерских (как видим, коммерческая деятельность некоммерческих организаций -- вовсе не изобретение XX века). Однако все эти учреждения общего профиля так и не приблизились к подлинному решению проблем нищеты, болезней, угнетенного положения слабейших членов общества, безработицы. Не смогли они в конечном счете решить и проблему эффективного управления благотворительностью.

Злоупотребления в управлении французскими благотворительными учреждениями, не исключая и сравнительно новых больниц общего назначения и bureaux de charité («бюро милосердия»), стало причиной ряда расследований, проведенных королевскими чиновниками в 1754, 1764, 1770 и 1788 годах. Обнаружилось, что нормы, установленные для этих учреждений, не соблюдались, что члены их правления часто были коррумпированы, а ведение бухгалтерских книг и процедуры проверки оставляли желать много лучшего, -- все это, разумеется, еще больше подорвало доверие к системе благотворительных институтов. Как и многие другие госпитали общего профиля, больница города Монпелье в 1770-х годах оказалась на грани банкротства. А к середине XVIII века государственные чиновники, похоже, совсем перестали верить в возможность реформирования системы больниц и приютов. Коммунальные и городские власти показали свою неспособность провести реформы, которых требовало государство. Более того, в течение XVIII века постепенно слабела и поддержка благотворительных институтов со стороны населения: объем пожертвований и завещаний в их пользу неуклонно уменьшался.

В этой ухудшавшейся обстановке мыслители эпохи Просвещения высказывали отрицательное отношение к благотворительным институтам как таковым. А. Р. Ж. Тюрго (1727-1781), представитель экономической школы физиократов, занимавший некоторое время пост министра финансов Франции, в своей знаменитой статье по данному вопросу, написанной для Энциклопедии, с пренебрежением отозвался об этих постепенно исчезающих заведениях, назвав их плодом «глупенького тщеславия».

«Общественная польза, -- писал он, -- вот высший закон. Не должно подрывать ее ни благоговейным преклонением перед произвольно истолкованным намерением благотворителя… ни опасением ущемить в правах известную группу людей -- словно существует какая-то группа, сравнимая по своим правам с государством.»

Он опасался, что благотворительные фонды постепенно могут аккумулировать все богатство страны. При этом он полагал, что средства, в них сосредоточенные, используются неэффективно и серьезно тормозят развитие национальной экономики.

Французская революция ускорила процесс сокращения благотворительных фондов и передачу их функций государству. В 1790 году Учредительное собрание сформировало Комитет по нищенству, который был настроен непримиримо по отношению к благотворительным учреждениям Старого порядка, полагая, что милостыня унизительна и недостойна разумного человеческого существа. Комитет предпринял меры по централизации общественной благотворительности и по более эффективному использованию средств, находящихся в распоряжении благотворительных фондов. По словам Колина Джонса, «Комитет по нищенству низвел благотворительность с высоты наилучшей христианской добродетели до уровня вспомогательного механизма по распределению помощи бедным внутри государственной финансовой системы»[20].

После революции церковное и иное благотворительное имущество было реквизировано и распродано как национальное достояние. Посреднические организации -- профессиональные объединения рабочих, товарищества, а также благотворительные фонды -- были запрещены законом Шапелье в 1971 году. Приходские и малые городские благотворительные организации потеряли значительную часть своего дохода. Больницы и приюты на время были оторваны от церкви, их колокола умолкли, часовни заколочены, религиозные ордена распущены. И хотя революционные страсти довольно скоро улеглись и многие из ограничений, наложенных революцией на благотворительную деятельность, в течение десятилетия утратили непреложность, все же якобинская подозрительность по отношению к благотворительным капиталам и частным благотворительным учреждениям по-прежнему сохранялась. Якобинцы и их идейные наследники во Франции и других странах утверждали, что общественные объединения препятствуют деятельности государства и насильно присваивают себе права отдельных граждан. В течение всего XIX века завещание имущества на благотворительные цели регулировалось жесткими правилами, а образование новых благотворительных фондов было практически невозможно. И лишь в конце XIX века во Франции несмотря на все препятствия стали понемногу появляться новые благотворительные учреждения. Законы, содержащие определение благотворительного фонда, регулирующие создание таких фондов и управление ими, впервые вышли во Франции в 1987 и 1990 годах.

Если французский опыт развития благотворительности условно разместить на одном конце общеевропейского диапазона, а английский -- на другом, то большинство стран окажутся несколько смещенными к «французскому» полюсу. Рожденный абсолютистской традицией, французский этатизм имел аналоги во многих других странах -- и везде оказывал сходное влияние на развитие гражданского общества. В Испании уже в 1798 году. Карлосом IV был издал указ, предписывающий распродажу всего недвижимого имущества, принадлежащего больницам и другим благотворительным заведениям. Португальские короли с конца XV века также постоянно делают попытки реформировать систему благотворительности: больницы укрупняются, в Лиссабоне и других городах создаются Misericordias, разрабатываются специальные законы, регулирующие имущественные и прочие права благотворительных заведений.

По мере роста числа благотворительных завещаний все больший объем имущества выходил из оборота, подпадая под закон «мертвой руки», что привело в 1796 году к новым законодательным ограничениям касательно имущества, завещанного на светские и религиозные цели.

Антитрадиционалистский пафос французской революции распространился с войсками Наполеона по всей Европе, где вследствие этого были установлены антиклерикальные режимы. В Бельгии, например, революционная атмосфера, воцарившаяся в обществе в конце XVIII, отнюдь не благоприятствовала развитию благотворительных фондов, профессиональных объединений и прочих посреднических организаций. Деятельность многих религиозных общин была приостановлена, частные лица потеряли право учреждать благотворительные фонды. Приход к власти либеральных и светских правительств в Испании, Португалии и Бельгии (позднее, правда, смещенных контрреволюционными монархическими силами) ускорил дальнейший распад благотворительной системы.

В 1893 и 1836 годы в Испании были проведены законы, требующие роспуска основанных еще в средневековье благотворительных заведений и запрещающие создание новых, при этом законодатели исходили из убеждения, что забота о благе граждан есть дело государства, а не традиционных благотворительных институтов. Разрыв со средневековым прошлым оказался долгим. Лишь в 1978 году испанская конституция пополнилась статьей, гарантирующей право на создание благотворительных фондов; наступил конец почти двухвековому периоду нетерпимости по отношению к подобным частным заведениям. В Португалии в XIX веке была принята серия законов, препятствующих деятельности религиозных орденов, благотворительность стала светской, традиционные благотворительные учреждения были ликвидированы. И хотя в XIX веке изредка возникали отдельные благотворительные организации, все же фонды нового типа -- среди которых наиболее известен фонд Калуста Гулбенкяна (образован в 1956 году) -- стали систематически появляться лишь во второй половине XIX века. В Бельгии права на образование свободных ассоциаций формально были гарантированы Конституцией 1831 года, однако вплоть до 1921 года некоммерческие организации и фонды практически оставались вне закона. Проводя конкретный анализ, следует с осторожностью относиться к широким историческим обобщениям, игнорирующим особенности исторического развития отдельных стран. Вместе с тем в большинстве упомянутых стран сходная череда трансформаций: революция, контрреволюция, период государственного строительства -- имела неблагоприятные последствия для благотворительного сектора экономики. Как будет показано ниже, этот сектор по-прежнему остается здесь относительно малым и неразвитым.

Гораздо более прочные благотворительные системы сложились в северных странах. Дания и Швеция, подобно Англии, не знали в эпоху Реформации ни продолжительных конфессионально-идеологических распрей и гражданских войн, ни национальной борьбы за независимость против иностранной оккупации -- всего того, что оказало определяющее влияние на формирование католических государств юга. Реформация в Швеции и Дании не только не привела к экспроприации церковного имущества, но напротив -- способствовала установлению связей между церковью и государством. Благотворительные заведения в этих странах с самого начала использовались для расширения социальной деятельности муниципальных властей. Уже в 1536 датский король Христиан III объявил в коронационном манифесте обязанностью государства заботу о нуждающихся и ввел представителей клира в состав местных органов власти. Шведские монархи создавали собственные крупные благотворительные фонды, строили больницы и школы, постепенно расширяя государственный сектор экономики, которому в будущем предстояло играть все более значительную роль. После целого ряда пробных шагов датские короли в середине XVII века установили законы, позволявшие им надзирать за деятельностью благотворительных фондов, при этом они никогда не пытались установить полный контроль за имуществом в сфере частной благотворительности. Можно утверждать, что уже в первые десятилетия XVIII века правительства этих стран предприняли необходимые шаги, чтобы обеспечить государственными гарантиями осуществление формально выраженных намерений доноров-благотворителей. Позднее в том же столетии ученые юристы задались неизбежным вопросом: как и при каких условиях могут быть изменены первоначальные намерения донора? Выработка этих условий в Дании и Швеции привела с возникновению плюралистической социальной среды вокруг благотворительного сектора, получавшего поддержку со стороны государства, церкви и различных объединений, создаваемых средним классом. Вполне естественно, что средний класс стал финансировать благотворительную деятельность, не ограничиваясь традиционными piae causae (благотворительными учреждениями), определенными церковным правом, но гораздо более широко. Легитимность благотворительных фондов укреплялась по мере того, как ширившиеся в XIX веке массовые движения -- в первую очередь рабочее, за трезвость, за отделение церкви от государства -- использовали их для распространения своих идей.

Иная ситуация сложилась в Норвегии, относительно бедной и малонаселенной стране, к тому же долгое время лишенной самостоятельности: до 1841 года она была подчинена Дании, затем объединена со Швецией и лишь 1905 года обрела полную независимость. Некоторые норвежские фонды ведут свое происхождение со Средневековья: в их основе -- дары королей или церкви; другие возникли в XVIII веке из относительно небольших наследств, завещанных на образовательные цели или на поддержку бедных семейств -- в пределах города или прихода донора-завещателя либо внутри его делового и профессионального окружения. Функцию управляющих завещанным наследством обычно выполняли чиновники муниципалитета в качестве местных представителей государственной власти. В самом начале XX века административная ответственность за фонды местного подчинения была возложена на мэров, окружных судей и других представителей местной власти.

Наиболее старые из благотворительных фондов Финляндии пережили разные времена: при владычестве Швеции отношение к ним со стороны шведской монархии было сравнительно лояльным, власти Российской империи, в состав которой Финляндия входила с 1891 по 1917 годы, относились к этим учреждениям гораздо более настороженно и ограничивали их деятельность. Вплоть до объявления независимости Финской республики в 1917 году благотворительные фонды и частные благотворительные объединения могли быть созданы только с разрешения русского царя. Позднее, в 1930 году в Финляндии был принят закон о благотворительных фондах.

Нарисовать обобщенную картину развития благотворительных фондов на территориях, вошедших в состав современной Германии, не представляется возможным. На протяжении большей части своей истории Германия была разделена на множество областей со своими центрами власти: княжеств, герцогств, различных феодальных земель, больших и малых городов. Образование единой немецкой нации шло очень неравномерно, отсюда и отношение к благотворительным фондам варьировалось в зависимости от места и эпохи. Вместе с тем все эти образования были объединены неким общим историческим опытом, который наложил отпечаток на все немецкие фонды и весь некоммерческий сектор экономики в целом. Падение Священной Римской империи в 1803 году положило конец относительной самостоятельности территорий, прежде составлявших федерацию. Имущество, ранее принадлежавшее церкви, нередко передавалось уцелевшим немецким государствам в качестве частичной компенсации за территории, потерянные в результате французской оккупации. Другая часть благотворительного имущества перешла в руки местных властей. В этих изменившихся условиях немецкие благотворительные фонды почти полностью утратили свою самостоятельность. Одновременно Фридрих Карл фон Савиньи и другие теоретики-правоведы разрабатывают общие юридические основы существования фондов. Предметом их размышления был вопрос о том, должны ли фонды иметь юридически независимый статус или следует подчинить их общественным организациям и муниципалитетам. Савиньи склонялся к тому, что фонды должны пользоваться независимостью, но при этом подчиняться строгому государственному контролю.

Эта ограничительная юридическая формула оказалась наиболее жизнеспособной в условиях объединительного процесса, происходившего в Германии. В конце XIX века благотворительные учреждения стали понемногу возрождаться. Разбогатевшие предприниматели создавали крупные фонды, исследовательские и культурные институты. Но подлинное время благоденствия для немецких фондов настало, когда состоятельные граждане осознали, что частная филантропия может стать не только полем для опробования различных социально-благотворительных инициатив, но также средством воздействия на государственную политику. На рубеже веков на средства этих граждан были также построены многие высшие учебные заведения в Лейпциге, Франкфурте, Кельне и Мангейме. В это же время были заложены многие известные поныне фонды. Самый знаменитый из них -- фонд «Карл Цейс», основанный сотрудником Цейса Эрнстом Аббе. Первоначально предназначенный для финансовой поддержки Йенского университета, позднее этот фонд стал вплотную заниматься социальным обустройством заводских рабочих.

После Первой мировой войны состояние благотворительных фондов несколько ухудшилось. В 1918-м и последующие годы многие частные благотворительные учреждения были введены в состав организаций, имевших конфессиональную или идеологическую приуроченность, различных благотворительных союзов (Wohlfahrtsverbände). В 1930-е годы эти национальные структуры относительно легко встроились в корпоративистское государство национал-социалистов. В это же десятилетие еврейские фонды и рабочие организации были запрещены, затем большинство других фондов лишилось своих активов либо из-за долговременной гиперинфляции и экономической депрессии, либо вследствие разрушений, принесенных Второй мировой войной. Послевоенное разделение Германии легло тяжелым бременем на фонды Восточных земель. Лишь в последние десятилетия их численность и объем были восстановлены. Из 10 000 фондов, имеющихся сегодня на территории Германии, половина была основана после Второй мировой войны, около трети -- после 1985 года.

Последовательно рассказать о том, какое место занимают благотворительные фонды в жизни Италии, будет нелегко, поскольку разнообразие здесь преобладает над сходством. В больших городах на севере Италии, таких, как Турин, состоявший во владении герцогов (позднее королей) Савойи, реформы благотворительной системы проводились муниципальными властями и местными князьями. Эти реформы были во многом сходны с теми, что были предприняты во Франции, Испании, Португалии. И хотя все города-республики Севера в XVII веке подчинились автократическим режимам, все же привычка граждан к участию в жизни общества обеспечила существование благотворительных учреждений до XIX века. Юг Италии, напротив, оставался бедным, его экономика основывались на сельских поместьях и сеньориальных привилегиях. В отличие от севера здесь так и не образовался сильный городской класс купцов, ремесленников, не было самостоятельных профессиональных групп. На юге не сложились институты, которые могли бы играть сколько-нибудь серьезную роль в политической и социальной сфере, как на севере. Гражданское общество в Северной Италии и по сегодняшний день остается недостаточно развитым.

Юг Италии испытал на себе влияние идей французской революции, долетевших сюда через Альпы и побудивших либеральные правительства ликвидировать многие гильдии и братства, ведущие свое происхождение со Средневековья. Вместе с тем эпоха Рисорджименто привнесла нечто новое в жизнь общественных организаций Италии. Дело в том, что «принцип гражданских объединений» был одним из важнейших для итальянского националистического движения. Он породил не только разного рода реформаторские группы и тайные революционные общества, но также профессиональные, научные и образовательные общественные ассоциации. После объединения Италии общества взаимопомощи и кооперативы заменили собой аналогичные товарищества, образованные еще в Средневековье торговыми и ремесленными гильдиями. Функции этих обществ остались неизменными: оказание помощи семьям умерших товарищей, организация похорон, обучение в вечерних школах, создание библиотечных абонементов. Кооперативное движение захватило все слои итальянского общества: существовали сельскохозяйственные, рабочие, потребительские кооперативы, общества вкладчиков. За три десятилетия, прошедшие после объединения страны, общества взаимопомощи и кооперативы стали основной формой добровольческой деятельности -- гораздо более активной на севере, чем на юге. И хотя ни в конце XIX, ни в начале XX века благотворительная система Италии еще не аккумулировала больших капиталов, уже после Второй мировой войны возникло несколько крупных корпоративных фондов. Новый импульс развитию благотворительного сектора придали банковские реформы 1990-х годов.

Греция унаследовала богатые филантропические традиции от древности, но именно традицией была обусловлена и зависимость церковных фондов от государственного контроля. В области филантропии здесь никогда не проводилось четкой границы между церковью и государством, между общественным и частным сектором. Частные вложения шли на поддержку общественной деятельности, государственные фонды могли употребляться на церковные нужды, кроме того, частные благотворительные капиталы нередко отдавались в управление соответствующим государственным учреждениям. В последнее столетия правления Оттоманской империи было учреждено несколько новых фондов на деньги богатых греков из Западной Европы, жертвовавших немалые средства на благо своей родины. Эти фонды, по замыслу их учредителей, служили для сохранения культурного наследия, поддержки борьбы за независимость Греции от турков, для развития городов и деревень. Доноры этого типа заложили основу для формирования системы частных благотворительных фондов, находящихся под управлением государства. Они также создали сеть частных добровольческих обществ для реализации благотворительных программ. После достижения Грецией независимости многие завещания стали делаться непосредственно в пользу греческого государства -- практика, продолжавшаяся вплоть до начала XX века. И хотя в 1920-х годы в Греции были созданы законодательные основы для защиты частных доноров, все же в XX веке автономный сектор развивался здесь довольно медленно.

Некоторые выводы

Приведенный очерк истории благотворительных фондов Европы не является самостоятельным научным исследованием, для этого он слишком краток. В нем лишь затронуты темы, которые заслуживают более строгого и подробного изучения.

• Какое словесное выражение получали в прошлом идеи благотворительности, филантропии, общества взаимопомощи, товарищества и им подобные?
• Каким образом -- в формальном и структурном отношении -- были институциализованы эти идеи в разные века и в разных странах?
• Как благотворительные институты взаимодействовали с муниципальными и государственными властями?
• Какую роль они играли в процессе государственной интеграции разных стран?
• Как отразились на них религиозные и междоусобные распри, социальные расколы и экономические разногласия?
• Как зависело существование благотворительных фондов от разных политических режимов и экономических условий?
• Каких результатов удалось добиться с помощью благотворительных фондов?

Хотя наш исторический очерк содержит больше вопросов, чем сам в состоянии разрешить, все же в нем выражен определенный взгляд на состояние современных благотворительных фондов. Во-первых, нам представляется, что такой фонд надо рассматривать не как застывшее юридическое лицо, но скорее как эластичный и гибкий орган, способный приспосабливаться к окружающей среде. Чтобы сохранить себя в любую эпоху и в любой обстановке, необходимо умение изменяться. Благотворительным фондам такое умение свойственно в высшей степени, поскольку само понимание общественного блага изменчиво, а граница между общественным и частным сектором все время перемещается. Поэтому мы рассматриваем благотворительный фонд как постоянно модифицируемый инструмент, служащий для повышения народного благосостояния, как средство постоянного обновления целей, стоящих перед обществом, пересмотра границ, разделяющих гражданское общество, государство и рынок.

Во-вторых, следует со вниманием отнестись к процессу изменения целей, мотивов и средств благотворительности. Благотворительные фонды возникали в истории по очень разным причинам, их учреждали ради славы или увековечения своего имени, по благочестию и ради спасения души, руководствуясь классовым сознанием или политической выгодой, -- но также, несомненно, из альтруистических чувств, по благородству и щедрости к людям. Углубляясь в эти мотивации, начинаешь понимать, почему идея благотворительного института столь глубоко укоренилась в европейском сознании, и даже в тех странах, где традиция частной благотворительности по какой-либо причине прерывалась, эта идея лишь на время исчезала, но затем появлялась снова. По тому, как протекали эти процессы, можно судить также о той роли, которую благотворительные фонды играли в постоянно изменяющемся взаимодействии государства и рынка.

В-третьих, фонды должны быть рассмотрены не только в политическом, но и в более широком, правовом контексте. Несмотря на накопленное богатство, благотворительные институты не обладают полной самостоятельностью, так как зависят от законодательной системы и различных других регулятивов, выработанных государством, их богатство во многом определяется успехами других отраслей экономики. И несмотря на то, что управляются они частными структурами, фонды нельзя считать автономными учреждениями -- рассматривать их следует в связи конститутивными элементами того конкретного общества, в котором они функционируют. Прочное существование системы благотворительных фондов обеспечивается «накопленной» ими легитимностью, определяется ли последняя высокой ролью фондов в поддержании плюралистического гражданского общества или их способностью производить общественные блага, которые не в состоянии произвести государство и бизнес. Как было показано выше, фонды никогда не были защищены от государственного вмешательства. Не менее зависимы они и от доброй воли новых доноров, готовых создавать новые благотворительные учреждения и переводить свои средства на их счета. Как бы то ни было, для легитимного существования фондов необходима разумная социальная политика государства и высокая степень финансовой прозрачности. В долгосрочной перспективе легитимность фонда зиждется на его солидной истории, многолетней деятельности, направленной на благо общества. Но даже этого может оказаться недостаточно без широкой общественной поддержки, без готовности общества мириться с неординарным статусом благотворительных учреждений. Ведь их деятельность не зависит ни от рыночного спроса, ни от результатов политического голосования. Вместе с тем фонды не изолированы от действия рыночных сил и не гарантированы от возможного нежелания демократического большинства мириться с их существованием. Чем меньше общество знает об их истинной роли, тем большей опасности они подвергаются. Задача этой статьи -- расширить наши представления о благотворительных фондах, поместив их в широкую перспективу изменчивой европейской истории.

Перевод с английского Алексея Григорьева

[1] Цит. по: Hands, A. R., Charities and Social Aid in Greece and Rome, Ithaca, NY, Cornell University Press, 1968. P. 49.

[2] B. Laum. Цит. по: Hands, A. R., op. cit. P. 18.

[3] Цит. по: Hands, A. R., op. cit. P. 32.

[4] Seneca, Moral Essays, Vol. Ill, Cambridge, MA, Harvard University Press/Loeb Classical Library, 1989. С. 19.

[5] Seneca, op. cit. P.5.

[6] См.: Constantelos, D. J., Byzantine Philanthropy and Social Welfare, New Rochelle, NY, Aristide Caratzas, 1991. P. 280.

[7] Цит. по: Mollat, M. The Poor in the Middle Ages: An Essay in Social History. P. 22.

[8] Mollat, M., op. cit. P. 39.

[9] Цит. по: Constantelos, D. J., op. cit. (Русский текст см.: Святитель Григорий Богослов. Слово 43. Надгробное Василию, архиепископу Кесарии Каппадокийской. См.: http://abovo.net.ru/book/84138).

[10] Mollat, M., op. cit. P. 107. (Латинские слова, приводимые М. Молла, выражают идею «всеобщности», «приобщения». -- Примеч. ред.)

[11] Букв. «пятнадцать раз по двадцать». Эта лечебница могла принять триста больных. -- Примеч. ред.

[12] Буквально: горы благочестия. -- Примеч. ред.

[13] См.: Geremek, В., Poverty: A History, Oxford, Blackwell Publishers, 1994. P. 48.

[14] Geremek, В., Op. cit. P. 139.

[15] Hammack, D. C. ed., Making the Nonprofit Sector in the United States, Bloomington and Indianapolis, Indiana University Press, 1998. P. 6.

[16] Jordan, W. H., Philanthropy in England, 1480-1660: A Study of the Changing Pattern of English Social Aspirations, London, Allen and Unwin, 1959. P. 117.

[17] Owen, D., English Philanthropy, 1660-1960, Cambridge, MA, Harvard University Press, 1964. P. 3.

[18] Цит. по: Owen, D., оp. cit. P. 53.

[19] Цит. по: Owen, D., оp. cit. P. 97.

[20] Jones, C, Charity and Bienfaisance, The Treatment of the Poor in the Montpellier Region, 1740-1815, Cambridge, Cambridge University Press, 1982, P. 166.