Президент как член Семьи

Принято считать, что русский человек спокон веку приноровился любить начальство, власть. Вызолоченная розга, поднесенная на именины костромскому полицмейстеру, процессия работников в розовых венках, воскуряющая фимиам отцу-благодетелю;...

Принято считать, что русский человек спокон веку приноровился любить начальство, власть. Вызолоченная розга, поднесенная на именины костромскому полицмейстеру, процессия работников в розовых венках, воскуряющая фимиам отцу-благодетелю; мужик, только что получивший зуботычину от “хозяина Аляски” Баранова (в бытность того нижегородским губернатором) и одобрительно глядящий в спину вспылившего барина: “Хороший генерал, электрический генерал!” А нынче — рекламная растяжка в Екатеринбурге: “Уважаемый Петр Алексеевич, вы — лучший директор! Ваш отдел маркетинга”; попугай в золотой клетке, поднесенный некой губернаторской супруге от “малого бизнеса области”, безусловная теплота, которую не может не чувствовать к себе первое лицо государства.

В чем выражается эта теплота? Да, действительно, взметнулась волна симпатии к самому образу новоизбранного — сперва в 2000-м, а потом и в 2004 году. Тотчас стала появляться скромная иконография — шоколадные портреты, ковры (на одном были вытканы аж тридцать семь изображений Путина), бронзовые, естественно, изваяния — от Кусинского литейно-механического завода в Челябинской области, от люберецкого энтузиаста, от двух псковских скульпторов. Однако из всех народных знаков внимания, обращенных именно к президенту, мне самым трогательным, и главное, зовущим к обобщениям, показался случай с родословной.

Дело было так. Семидесятисемилетний ульяновец Владимир Александрович Путин и самарский любитель генеалогии Александр Путин научно доказали свое родство с действующим президентом РФ. Для достижения этого приятного для исследователей результата потребовались годы упорнейших изысканий и привлечение такого количества побочных ветвей фамилии, что генеалогическое древо Путиных разрослось до 200 тысяч человек.

Александр Путин съездил в Москву и вручил результаты исследований президенту. По свидетельству газеты “Мещерская сторона”, наличие 200 тысяч родственников Владимира Владимировича несколько озадачило, но он “совладал с собой и поблагодарил самарского ходока за столь кропотливый труд”.

В этой милой истории таится одна из причин любви к власти — будь на то народная воля, у Путина оказалось бы не двести тысяч, а 140 миллионов родственников! Общинная, семейственная природа власти близка уму и сердцу русского человека. При этом любят только крепкую, сильную власть — а слабую, ослабевшую, “давшую слабину” — не любят.

В этом обстоятельстве нет ничего рабского, но мало взрослого. Чувство самосохранения играет здесь главную роль. Выжить можно лишь в крепкой семье, а выживать русским приходится чаще, нежели гражданам многих и многих симпатичнейших государств.

Чувство самосохранения — великое древнее чувство. Кинорежиссер Митта однажды рассказывал, что долго не понимал смысла постоянно встречающихся в вестернах финальных сцен — когда два ковбоя-антагониста бесконечно долго кружатся, наставив друг на друга свои могучие кольты.

То есть понимал, какая в них кинематографическая нужда (нарастание напряжения, волнения), но удивлялся постоянной повторяемости финала — в каждом ковбойском фильме. Выяснилось, что мизансцена эта взята из жизни, — так оно все и происходило! Потому что если два человека стоят, прицелившись друг в друга, победителем окажется тот, кто выстрелит вторым. То есть тот, кто решится нажать на курок первый, все равно опоздает, потому что у противника его сработает великое чувство самосохранения, и на мельчайшие доли секунды он опередит нервического пионера.

Для каждого в отдельности мягкая власть хороша, а для общины в целом — опасна — так представляется дело человеку, не отошедшему от идеи патернализма, пусть даже и неосознанно. Не зря ведь дети так боятся оскудения родительской силы, ослабления отеческой власти — до определенного возраста они предпочитают лучше бояться родителей, чем бояться за себя рядом со слабыми родственниками.

В прошлом году в Москве проходил конкурс патриотического детского рисунка на тему: “Каким дети видят президента РФ”. Члены жюри, в целом умилившись детской активности, немного удивились тому, что “девочки 1-2-х классов почему-то рисуют Путина пышноволосым блондином с голубыми глазами”, а мальчики — лысым, кареглазым и чаще всего либо пилотирующим самолет, либо вступающим в кровавую схватку со шпионами.

Тут и психологом не надо быть, чтобы сообразить, что дети рисуют Путина как романтического героя, придавая черты, наиболее свойственные такого рода персонажам. Но в любви ли к президенту тут дело? Необходимость хоть кого-то выделять, ожидание внятного государственного героя гнетет нашу страну. Мальчиши-плохиши имеются (про них много пишут, их сажают в тюрьму), но ни одного всеми признанного Кибальчиша не видать.

Нет нравственного лидера, праведника, маленького героя. Хоть похожего на принца Драже, хоть на Брюса Уиллиса. Праведник, герой одним фактом своего существования участвует в “изобретении общества”. А эта работа в России безнадежно запущена. Где примеры для подражания? Недавно газета “Liberation” заметила, что российские города охватила эпидемическая тяга к установлению памятников самым заурядным лицам и предметам. Действительно, за последние годы установлены памятники пельменю, козе, компьютерной клавиатуре, соленым ушам (в Перми), дворнику, водопроводчику, писающей собаке и электронной собаке, любовнику, свисающему с балкона, кошельку, тапочкам. “Конечно, Россия не единственная страна, где есть подобные памятники. Но именно в России эта мода особенно сильна: она довольно точно отражает утрату обществом ориентиров”, — не без ехидной меткости резюмирует именитая газета.

Любовью оскорбить нельзя. Однако мне кажется, что отечественная любовь к власти немного оскорбительна. Да, цветет на клумбах столичного города георгин “Юрий Лужков”, да, последнее письмо “В мавзолей, Ленину” было зарегистрировано почтовым отделением Центрального административного округа в 2004 году. Да, в провинциальных городах в дни именин мэров и губернаторов в сувенирных лавках исчезают все ружья с серебряными насечками и все малахитовые шкатулки. Но, согласитесь, властелина полюбить проще, чем понять. Проще его придумать, чем разобраться, что же он действительно собой представляет. В этой народной любви сквозит такое равнодушие, что начальникам нашим впору ежиться от сквозняка.