Финт насквозь К 80-летию Всеволода Боброва на его родине, в Сестрорецке, открывают памятник, на котором будут высечены две строчки из стихотворения Евтушенко «Прорыв Боброва»: «Шаляпин русского футбола, Гагарин шайбы на Руси» Впервые я...

Финт насквозь

К

80-летию Всеволода Боброва на его родине, в Сестрорецке, открывают памятник, на котором будут высечены две строчки из стихотворения Евтушенко «Прорыв Боброва»: «Шаляпин русского футбола, Гагарин шайбы на Руси»

В

первые я увидел Боброва в 1944 году, когда приехал в Москву со станции Зима. В те времена футбол еще не стал бизнесом. У команд не было даже своих автобусов, а футболисты сами после игр и тренировок уносили мячи в авоськах. Однажды мальчишкой я испытал настоящее счастье — после матча шел за Бобровым (у меня были два любимых игрока: он, хотя я болел за «Динамо», а Бобров играл за ЦДКА, и динамовский вратарь Хомич), и он дал мне нести авоську с мячами — от «Динамо» до «Белорусской».

А вскоре эта не имевшая ни дач, ни машин шпана из коммуналок обыграла знаменитые английские команды миллионеров. Они и там, в Англии, играли, как на своих пустырях. Это был футбол пришельцев с пустырей, футбол — как одно из проявлений маленьких разрешенных свобод.

Боброва было невозможно удержать — он не шел вправо или влево от защитника, а — прямо на него. Это редкое дарование — идти на игрока, финт насквозь. Защитникам оставалось либо бить по ногам, либо отступать. И его от отчаяния били. Но в ответ он не сгрубил ни разу в жизни. В футболе гений и грубость — вещи несовместные.

…Потом произошел случай, изменивший мое отношение к «болению». Тогда у нас были два суперклуба: бобровский ЦДКА и мое любимое «Динамо». И они должны были встречаться в решающем матче за первенство.

За билетами стояли ночами, и я — в том числе. А накануне ЦДКА играл с киевским «Динамо», и как-то стало известно, что киевлянам чуть ли не от самого Берии было дано задание сломать Боброва и Федотова. И они это сделали. Я был возмущен до предела и перестал болеть за «Динамо».

Но вот начался этот знаменитый матч. Вместо Боброва и Федотова вышли два молодых необстрелянных нападающих — Александр Водягин и Вячеслав Соловьев. И именно они забили голы в ворота моего любимого Хомича! Это было божье наказание. И я радовался!

С тех пор я не болею ни за одну команду — болею за футбол — и ненавижу футбольных фанатов-«патриотов», ликующих, когда соперник получает травму.

А Бобров был не только великим футболистом, но и хоккеистом. Он первым в мире объехал ворота и забил из-за ворот шайбу. До него никто этого приема не знал.

Я был свидетелем первого матча с чехами в 1947—1948 годах. Играли у восточной трибуны стадиона «Динамо», естественно, под открытым небом, в снегу, наши — в шароварах.

Команда ЧССР приехала давать уроки, но наши были с этим не согласны. Когда Бобров забросил свою фирменную шайбу — после «объезда» ворот — чехи начали его бить. Они вообще не понимали, что делать, им казалось, что наши нарушают какие-то правила, «неправильно» играют. Чехи даже несколько раз уезжали с поля. И всю эту «неправильную» игру, не нарушавшую никаких правил, делал Сева. В нем было моцартианское начало.

Вообще Сева был замечательным человеком, и мне с ним посчастливилось подружиться. Познакомились (если не считать случай с ношением авоськи с мячами), когда он уже стал тренером.

Однажды я с девушкой зашел в кафе-мороженое на Горького, недалеко от магазина «Армения». Оно оказалось битком набито — официант сказал, что свободные места есть только за столиком, где сидит Бобров. Не возражаю ли я? Еще бы! Это был подарок судьбы. Бобров, хотя и он сидел с девушкой, на счастье, тоже не возражал. И мы загуляли.

В конце концов Сева пригласил всех в свою холостяцкую квартиру. Но у дверей выяснилось, что он потерял ключи. Пошел в подвал, принес какой-то ломик, и мы начали ночью выбивать его дверь.

Не получалось. Наконец мы с ним вдвоем разбежались и — почему-то спинами — дверь выбили. Она упала внутрь и свалила шкаф, на котором стояли его многочисленные спортивные награды. Раздался звон разбитого хрусталя. Другой бы на его месте пожалел, а Сева хохотал. После чего мы продолжили застолье…

Однажды в разговоре с Эдуардом Стрельцовым после матча ветеранов я сказал: «Ты мне напоминаешь Боброва — тот же финт насквозь! Но ты же его вряд ли мог видеть?». «Ну как нет! — ответил Эдик. — Я с четырех лет ходил на футбол и видел Боброва. Конечно, это от него…»

А я подумал, что в футболе, как и в поэзии, существует преемственность, надо знать, что делали до тебя, на что-то опираться. Ни там, ни там не может быть гения, не знающего или не желающего знать своих предшественников.

Евгений ЕВТУШЕНКО,