МИСТИФИКАЦИЯ СВОБОДЫ

СТАРОДУМ

Недавно открыл для себя большого артиста... Питерец Сергей Барковский в моноспектакле «Авдей Флюгарин» (из репертуара Пушкинского театрального центра, литературная версия и постановка Андрея Андреева), играя, естественно, Фаддея Булгарина,...

Недавно открыл для себя большого артиста... Питерец Сергей Барковский в моноспектакле «Авдей Флюгарин» (из репертуара Пушкинского театрального центра, литературная версия и постановка Андрея Андреева), играя, естественно, Фаддея Булгарина, смешон, как ежели не был, то для нас-то стал смешным вечный супротивник Пушкина. Смешон и жалок именно в этом, заведомо проигранном состязании. И вдруг...

Вторая часть: старый, никому не нужный, даже или тем паче властям, в нем теперь не нуждающимся, отчаянно предъявляющий неоплаченный счет верноподданного, жалкий уже как персонаж Достоевского, то есть вызывающий не только отвращение, но и жалость, этот Фаддей, будто прозрев или дав себе волю, режет разочаровавшему правительству такую правду-матку...

Узнаваемо. Вы послушайте, что и как говорит безнадежно проигрывающий Зюганов. Еще чуть-чуть — и прямо Герцен!

...Вспомнилось: годы назад Виктор Астафьев восхитился обнаруженными им в каком-то журнале стихами американца Джемса Клиффорда — солдата, который погиб в 1944-м, после открытия второго фронта. Внутренняя свобода, недоступная советскому человеку, — вот что заставило, по его словам, позавидовать так трудно освобождавшегося Астафьева.

Занятно, что оказалось: Клиффорд — мистификация поэта Владимира Лифшица, притворившегося всего лишь переводчиком. Он, Лифшиц, для меня бывший Володей, ныне если и поминаемый, то чаще как отец известного Льва Лосева, человек талантливый, милый и раз и навсегда испуганный, прикрывшись безбоязненным американцем, даже напечатал под его именем некоторые свои лирические стихотворения, без того имевшие мало шансов появиться в подцензурной печати.

Вывод первый: порою для того, чтобы перед читателем яснее проступило твое лицо, приходилось — парадокс? — надевать маску. Но тут и еще кое-что.

«Нас оставалось пятеро / В промозглом блиндаже. / Командованье спятило / И драпало уже. / ...И, отдаленный слыша бой, / Я — жалкий раб Господен — / Впервые был самим собой, / Впервые был свободен». И т. д. Стихи называются «Отступление в Арденнах», и ощущение этой свободы, доступное, разумеется, и нашему солдату Великой Отечественной, который, однако, не решился бы сказать о нем вслух (отсюда зависть Астафьева), ощущение, которое Лифшиц, советский еврей, передоверил «буржуазному» американцу, — в сущности, глубоко российское. Пуще того, русское. «Пока гром не грянет...».

Хорошо бы — гром. А смерч, тайфун, потоп, катаклизм?

Прозрение в самый час катастрофы, ничуть не раньше, даже не накануне ее, внутренняя свобода, обретаемая благодаря (!) ей, — этому... Чуть не сказал: иногда, мол, этому хочется позавидовать, но, конечно, осекся, сообразив, какой кровавой ценой давались такое прозрение, такая свобода нам, народу, стране. Чтобы желать этого, торопить это, надо быть преступником, действительно преступающим законы морали. Или революционером, что часто почти синоним, ибо некогда даже благородный Радищев, размышляя о том, как опасно доводить человека «до крайности», добавлял: «Но сего-то притеснители частные и общие, по счастию человечества, не разумеют...».

«По счастию»... Уж какое тут счастье!

И все же — не оскорбительна ли до невыносимости, именно что «до крайности», ситуация: если нынешняя народная бедность день ото дня становится пусть не больше, но все унизительнее, и унизительнее рядом не только с пресловутыми олигархами, но с чиновничеством, нагло удесятеряющим свои зарплаты, на фоне хвастовства возрастанием золотого запаса, ликования по поводу удорожания нефти и т.д., и т.п. ... Если видишь на телеэкране холодный, пустой взгляд Михаила Зурабова, допускаю, искренне не способного понять отчаяние людей перед неотвратимо грядущей отменой так называемых льгот... Если... Если... Если... Словом, если при таком-то обилии симптомов социальной катастрофы кто-то — и ведь не наверху, что понятно, а внизу, среди нас, — всерьез повторяет слово «стабильность», голосуя послушно за ее призрак, тут катастрофично само поглупение общества. Или безволие. Спокойствие на пороховой бочке; ладно, допустим — пока еще на подступах к ней.

И неужели, дабы прозреть, мы — в который уж раз — должны ввергнуть себя в настоящую катастрофу?