Луна и лев

«Дядя Ваня» Римаса Туминаса в Театре Вахтангова

Сцена перекрыта бетонной стеной, но в ней светит проем ночной синевы. Слева бледная луна, справа — мраморный усадебный лев. Хворост свален у его постамента: сенаторский дом Войницких в 26 комнат безнадежно запущен. И все же лев горд и...

Сцена перекрыта бетонной стеной, но в ней светит проем ночной синевы. Слева бледная луна, справа — мраморный усадебный лев. Хворост свален у его постамента: сенаторский дом Войницких в 26 комнат безнадежно запущен.

И все же лев горд и прекрасен. Все три часа он будет в фокусе зрительских взглядов, точно родовой герб прежнего прекраснодушия и старинной чести.

Дядя Ваня и Соня, Боговы нелепицы, сами торгуют горохом и творогом с возов, тем пылко поддерживая духовный поиск профессора Серебрякова. Так это ведь… именно благодаря львиному кодексу чести. Никак не вопреки.

Из синевы, из тумана, из выстроенной перспективы «волшебного фонаря» являются Дядя Ваня (Сергей Маковецкий), матушка-эмансипе (Людмила Максакова), Елена Андреевна (Анна Дубровская), Соня (Мария Бердинских)… Мизансцены всех «выходов» причудливо изящны, как в театре марионеток.

Как не сравнить премьеру Туминаса со спектаклями Льва Додина и Миндаугаса Карбаускиса? Из трех главных «ДВ» пятилетки вахтанговский (сценограф — Адомас Яцовскис) — самый красивый. Самый символистский, дальше всех от приземленной «психологии». Словно ставят не Чехова, а зрелого Треплева.

Музыка Фаустаса Латенаса, легкая и значительная, как чеховские паузы, чаплинский котелок Вафли, пародийно-статуарные позы профессора Серебрякова (Владимир Симонов), эксцентрическая фигура Войницкой-Максаковой в броне черного муара и передовых взглядов, клоунады с реквизитом (будь то пыльное пианино, полуметровый мундштук Елены Андреевны или четвертная бутыль домашнего яблочного вина с надлежащим катетером), р-роковые страсти Астрова (Владимир Вдовиченков) и русалки-профессорши на диване ар-нуво — все лукаво отсылает к «немой фильме». Или к реплике из «Чайки» «Как все нервны».

Тем виднее на этом смятенном фоне праведники. По-детски резкая, отчаянно прямая, истовая, как монастырская послушница, финальным криком «Я верю!» словно заклинающая сама себя — Соня Марии Бердинских (отличная работа выпускницы Щукинского училища 2008 года). И Сергей Маковецкий — кроткий, осознанно отложивший в сторону (чтобы передать оцепенение многолетней усталости Дяди Вани) точную и хищную мимику и пластику прежних ролей.

Спектакль Туминаса завораживает. Выучив пьесу со слуха наизусть (куда ж денешься в юбилейный год?), считая ее чуть не самым трезвым и насмешливым текстом Чехова, впадаешь в предлагаемые театром иные условия. «Дядя Ваня» — лунный, туманный символистский сон под осень, сон на музыку Латенаса, «Дядя Ваня» с мраморным львом — гербом «уходящей натуры» русского XIX века, «Дядя Ваня», где в финале не топором стучат по дереву, а обреченно, но с явным толком для дела колотят молотками по гвоздям труженики — Войницкий и Астров…

Таков арбатский Чехов. Впереди — еще несколько премьер той же пьесы.