«Не стоит влезать в одежду 1970-х годов»

Институт высших гуманитарных исследований РГГУ открыл новый научный семинар: «1970-е годы в истории русской культуры».

В интервью «Полит.ру», организаторы семинара сообщили, что одна из «целей открывающегося семинара обсудить эпоху 1970-х, попытаться увидеть тогдашнюю культуру, казалось бы намертво разделенную на официальную и диссидентскую, как часть единого целого, понять логику политических, культурных и социальных процессов, протекавших в те годы, историзировать непосредственный опыт старших поколений и подвергнуть его научной рефлексии. А завершивший на наших глазах свой полный круг исторический цикл, позволяет сегодня осмыслить заново многое в том непростом времени прощальной стабильности».

В рамках семинара состоялся круглый стол «Семидесятые – взгляд из XXI века», на котором с сообщениями выступили К.Ю. Рогов, И.П. Уварова, А.Л. Зорин, Б.И. Беленкин, Ф. Дзядко и др. Это заседание было призвано задать некоторые векторы движения задуманного семинара.

«Полит.ру» публикует стенограмму двух прозвучавших на семинаре докладов – Кирилла Рогова и Андрея Зорина.

17 ноября, в среду, состоится второе заседание семинара, на котором с докладами выступят Борис Дубин ("Брежневский период в столкновении различных оценок") и Алексей Берелович ("Семидесятые годы: реплика в дискуссии").

Кирилл Рогов.

Находясь и так в сложном положении основоположника движения по изучению 1970-х как культурной эпохи, я собираюсь еще более его усугубить и поставить вопрос так: что, как мне кажется, не получилось в сборнике «Семидесятые как предмет истории русской культуры», который мы с коллегами делали в 1996-98 годы.

Идея, возникшая в середине 1990-х годов, заключалась в том, что стремительное изменение культурного и политического пространства, создало у нас впечатление, что эпоха 1970-х, которая была еще совсем недавно, совсем «на днях», а теперь как бы вообще отсутствует в силу стремительности исторических и социальных событий, что эта эпоха достаточно отделилась, отслоилась от нас и уже может стать предметом сугубо исторического исследования и анализа.

Мы понимали, что это некоторый компромисс, некоторая натяжка, но нам казалось, что эта натяжка продуктивна, что сама эта попытка взглянуть на эпоху с исторической дистанции как на предмет сугубо историко-культурного изучения, есть некоторый важный и интересный методологический опыт. Если мы ставим для себя целью историческое, академическое изучение некоторой эпохи, которая от нас достаточно близка, перед нами встает методологическая задача осознания и выработки дистанции, описания того, что есть эта дистанция между нами и предметом изучения. И эта задача остается актуальной и сегодня.

Однако к этому клубку проблем примешивается еще тот факт, что с тех пор, когда впервые нами этот проект был задуман, мы, едва оправившись от одних удивительных исторических преобразований, стали свидетелями другого процесса не менее удивительного и интригующего и не менее непредсказуемого, ошеломительного. И сейчас, сегодня, в путинской России второго срока очень силен соблазн аллюзии. Аллюзия эта витает в воздухе.

В принципе, мы понимаем, что для академического изучения аллюзия контрпродуктивна, она не помогает рассмотреть предмет, она, наоборот, его мистифицирует. В данном случае, это усугубляется еще и тем, что аллюзия, если мы обращаемся к изучению культурной эпохи 1970-х годов, есть для нас ни в коем случае не инструмент и не метод. Она, прежде всего, предмет нашего изучения: 70-ые годы сами по себе – это эпоха аллюзии, когда этот механизм работает постоянно и очень продуктивно. И весь миф об ней как эре безвременья, который создает эпоха о самой себе («глухая пора листопада», «безвременье», «конец эпохи», «тупик») - весь этот миф строится через исторические аллюзии. Оказывается, что, с точки зрения культуры 70-х, и 1830-е годы – безвременье, и 1860-е годы – безвременье… Эпоха выстраивает вот такую вереницу, она описывает историю как постоянное возвращенье в одну и ту же точку.

И я помню, что году в 1979-м, присутствовал на одной почти домашней лекции Натана Яковлевича Эйдельмана, посвященной князю Щербатову и его «Записке о повреждении нравов» (он тогда этим увлеченно занимался). И я помню, как все это, что он говорил, звучало просто захватывающе политически остро. Я только не могу понять сегодня, не могу реконструировать, что же вот в этих консервативных эскападах князя Щербатова против поведения императрицы Екатерины могло быть так созвучно атмосфере 70-х годов XX века и коммунистического застоя.

За этим механизмом аллюзии, о котором я пытаюсь говорить, стоит некоторый гиперсюжет, который способом аллюзии обнаруживается во все новых и новых исторических эпохах, ситуациях, текстах – это сюжет противостояния власти, некого репрессивного государства и общества, свободолюбия, интеллигенции, талантливой и настоящей жизни, которая этим государством репрессируется… Этот сюжет будет разрабатываться бесконечное число раз, на бесконечном количестве таких вот пространств и повторяться раз за разом во все новых огласовках и вариациях. Мне кажется, исторический опыт последних десяти лет позволяет все-таки отнестись к этому сюжету с большой степенью критицизма и рассматривать его не как некую универсалию русской жизни, внутри которой мы все время пребываем, а рассматривать его как некоторый исторический миф и, в частности, как некоторый текст, созданный определенной эпохой или – определенными эпохами.

В нашем сборнике 1998-го года мы описывали различные события и темы 70х, оперируя этой схемой, где, с одной стороны, есть государство, убивающее все живое, и с другой - некоторая живая жизнь, ему как-то противостоящая и как-то пробивающаяся. Между тем, в действительности, это текст, принадлежащий самой эпохе, а не инструмент ее анализа, как мне представляется сегодня. В 1998-м году, мы еще находились внутри этого текста, а сегодня, благодаря не совсем приятным, может быть, историческим событиям, мы можем попробовать скорректировать наши представления о том, что происходило в 1970-е. Мы обязаны скорректировать то, что казалось естественным человеку, скажем, начала 1980-х годов, когда думалось, что если убрать репрессивную сущность, то мир начнет преображаться в сторону чего-то такого, что несут в себе эти добрые силы, общество, интеллигенция, что это есть неизбежная альтернатива репрессивной, контркультурной силе государства.

Я бы пояснил это на таком примере. Молодой либеральный юноша, да хоть бы я, конца 1970-х годов, читая стихи Давида Самойлова в журнале предполагает, что Давид Самойлов, конечно, не пишет всего, что думает, потому что он не может опубликовать это в журнале, и, в принципе, есть такая презумпция, что если бы не было цензуры, то Давид Самойлов начал бы говорить примерно то, что я (то есть этот юноша) сам думаю… Вот эта идея всеобщего единомыслия -- всех прогрессивных сил. Между тем, сегодня, прочтя многие дневники Давида Самойлова, мы понимаем, что, в сущности, он бы говорил не совсем то, что я предполагал от него услышать, если бы сняли цензурный заслон. То есть мы встречаемся с такой ситуацией, когда общая схема, общий миф о некотором единстве светлых сил и противостоящей им репрессивной силе государства, искажает картину, деформирует ее. Цензура не давала мне увидеть, насколько Давид Самойлов иначе думает, чем я, заставляла думать, что он думает так же, как я.

Сейчас вообще ощущается чрезвычайная готовность общества влезть в одежду 1970-х годов: и во властных элитах и просто в обществе. Уже все приготовились: одни приготовились быть конформистам, другие приготовились быть нонконформистами, третьи приготовились к какой-то внутренней эмиграции, и все очень спешат на эти исходные позиции. И мне кажется, что развитие этого хода мыслей было бы большой интеллектуальной ошибкой, и что те, кто приготовился к этому, будут жестоко разочарованы.

Мне кажется, возвращаясь к проблеме изучения русской культуры 1970-х, что продуктивным сегодня может стать монографическое изучение каких-то эстетических крупных феноменов, таких, как поэзия Бродского, кино Тарковского… Очень продуктивны, по-моему, и очень интересны нарратологические штудии, потому что проза 70-х годов много экспериментирует с наррацией, и это, я думаю, было бы интересно спроецировать на то, что происходило в это же время и в 60-е годы в западноевропейской прозе, в американской… И попытаться уйти таким образом от того, чтобы исследование с первых шагов начинало оперировать указанной привычной. культурно-политической схемой. Наоборот, попытаться найти такие темы, где про эту модель можно забыть, хотя бы на время, и посмотреть, что потом с ней произойдет. Мы сможем к ней вернуться, но с несколько иным багажом академических, неполитических штудий. Предметом этих штудий может быть даже и политика. Но опять-таки, скажем, диссидентство, мне представляется, было бы интересно рассматривать не как некоторое жизнестроительство, не как некоторый культурно-исторический феномен, не как некоторую культурную маску или позу, а рассматривать, скажем, результаты диссидентства для истории русской политической мысли, посмотреть, какой политический комплекс остался от этого, остался в результате этой деятельности.

И последнее, что я хотел бы сказать. Мне кажется, что одна из попыток уйти от идеологической, политической схемы, попробовать эту схему чуть-чуть расшатать, одна из возможностей это сделать – это очень внимательно относиться к периодизации. Потому что когда мы начинаем некоторую эпоху, про которую, мы, в целом, знаем, что там происходило, раскладывать на отдельные фрагменты и искать динамику, жесткая схема начинает рушиться и - продуктивно рушиться.

В сборнике 98-ого года я предлагаю периодизацию 1970-х годов. Я предложил там три этапа. Первый этап: 68-73 годы – это время, когда толстые журналы играют ведущую роль в культурной жизни, создают репутации, приводят новые имена. Здесь сосредоточена и эстетическая полемика, еще значительно сильны позиции, завоеванные в 1960-е годы, в оттепель, и эстетические позиции, и идеологические позиции, и происходит некоторая борьба вокруг этих позиций, то есть они сдаются постепенно, но это еще происходит здесь, в подцензурной культуре. В то же время, неподцензурная литература рекрутируется из советских писателей, которых вытесняют в «несоветское».

Этот период, видимо, кончается примерно 73-м годом - высылкой Солженицына – и уступает место другому периоду, стержнем которого, как мне представлялось, была полемика между либералами и «новыми правыми» («Из-под глыб»), формирование правых в подцензурной литературе, направление «Нашего современника». С другой стороны, неподцензурная культура начинает осмыслять себя как некоторое единство, не как набор ненапечатанных текстов, а как некоторый живущий организм, возникают первые попытки не просто выставок, а каких-то больших бьеннале, всесоюзные выставки неофициальных художников, альманах «Лепта» – попытка каталогизировать неподцензурную литературу. Это примерно период с 73-го по 76-й год.

И, наконец, период после 76-го года, когда очевидным образом противостояние официальной и неофициальной, подцензурной и неподцензурной культуры осмысляется уже в большей степени эстетически, нежели идеологически, возникает андеграунд, который противопоставляет себя официальной культуре именно с точки зрения формы, с точки зрения эстетики, а из официальных толстых журналов жизнь всякая исчезает окончательно… И тогда возникает некоторая другая культурная ситуация. И это три довольно разных периода. Спасибо!

Андрей Зорин

В тексте стихотворения Бродского, написанного уже в 1990-е годы и по поводу любви (но любовь – вещь, малоотделимая от политики и экономики, как мы знаем) высказана потрясающая вещь: «но чтобы забыть одну жизнь, нужно прожить как минимум, еще одну, и я эту жизнь прожил». Как мне представляется, сегодня можно говорить о 1970-х годах, потому что мы их в некотором смысле забыли, мы прожили еще одну жизнь. И это любопытный момент - как какая-то возникающая историческая спираль, но не в смысле гегельянском и не в смысле каких-то элементарных аллюзий на 1970-е годы. Мы будем, я согласен с Кириллом Роговым, иметь дело совсем с другой проблематикой - это способ антропологической рефлексии для тех, кто жил в эту эпоху. Мы говорим и еще о себе, и уже не о себе - это уже другое время, которое отмерло и может быть объективировано. В некотором смысле это интересный фокус для тех, кто жил тогда, для того, чтобы думать о собственном прошлом.

Какие, на мой взгляд, встают важнейшие сюжеты, для перспективного понимания этого времени? Прежде всего, Кирилл интересно и точно сказал, что мифология этого противостояния – это текст 70-х годов. Это не предмет описания, но предмет изучения, я с этим совершенно согласен, и замечания, сделанные по этому поводу не меняют сути, потому что ничто не обладает такой мощной энергетикой, как мифы. Конечно, именно этот миф сформировал многое в исторической реальности, он работал и был продуктивным. Но к этого же рода мифологии относится, на мой взгляд, идея двух культур: подцензурной и неподцензурной, отношения которых выдвигались как основа периодизации эпохи. Интересно было бы обдумать вопрос о том, в каком отношении этот принятый механизм автоописания генетически находится к ленинской теории двух культур, я думаю, что в самом непосредственном. Все учили это в университете, и это задало очень важные особенности мышления.

Мне представляется необыкновенно интересным понять 1970-е годы как одну культуру, не как жестко разделенную на официальную и неофициальную, подцензурную и неподцензурную, диссидентскую и официозную, а как то, что было сопряжено невидимыми нитями. Непосредственно сегодня, идя сюда, я купил диссидентскую газету «Московские новости» и там А.Н. Яковлев объясняет журналистам, как им надо теперь жить в условиях возникающей несвободы, исходя из того социального опыта. Он выстраивает очень сложную, полудиссидентскую парадигму отношений с властью. Несомненно, на своем очень немаленьком посту он ощущал себя диссидентом. То есть мы имеем дело со сложнейшим культурным комплексом, нечленимым одной пилой на официальную и неофициальную культуру. В этом смысле мне кажется очень важным видеть социокультурные измерения рассматриваемой эпохи, то есть каков был круг потребления тех или иных культурных фактов, на что жили или чем зарабатывали те или иные слои культурных производителей, каковы были их институциональные прикрепления, в каких отношениях они находились друг с другом в этих институциональных аспектах…

И еще один аспект, который для меня является ключевым для понимания поздней советской истории. Я выскажу в четырех фразах свою рабочую гипотезу. Мне кажется, что центр поздней советской истории – это зарождение, расцвет и гибель советской научно-технической интеллигенции. Это основа и суть самого главного социального и культурного процесса. Это слой, который был создан искусственно Сталиным с целью обслуживания советской военной и ядерной машины. Никакого иного происхождения ни экономического, ни политического у него нет, но именно для того, чтобы этот слой ее хорошо обслуживал, его нужно было хорошо оплачивать, то есть предоставить ему определенный досуг, ему надо было дать определенную культурную и индивидуальную автономию. И именно этот слой (по некоторым подсчетам, десятки миллионов людей) стал, собственно говоря, советским средним классом с определенными стандартами потребления, достигнутыми в 1970-е годы. Каждый знал, сколько лет надо проработать, чтобы купить какую машину, кооперативную квартиру, садовый участок... Именно эта социальная группа себя противопоставила, на мой взгляд, советской системе, именно она сломала ей хребет, в сущности уничтожила ее. И именно она рухнула первой погибла под ее обломками. Эта потрясающая шекспировская драма, изучение которой, на мой взгляд, может дать очень много для понимания культуры, потому что именно здесь смотрели Тарковского, читали Бродского, устраивали выставки… Это среда, на которую работала, собственно говоря, вся гуманитарная интеллигенция.