Женщина! Образ! Речь!

Харви Вайнштейн ушел, но память о нем живет. К середине фестиваля в конкурсе обнаружились фильмы, присутствие которых в Каннах еще несколько лет назад и помыслить было невозможно. Женщины мечтают о мести и своих кровожадных намерений не скрывают. На премьере феминистской вампуки «Девушки солнца» (режиссерка Эва Юссон) представительницы нужного пола, ведомые бойкой Кристен Стюарт, устроили марш солидарности прямо посреди красной дорожки. Главные герои военной мелодрамы Юссон — курдские партизанки, сражающиеся где-то в Ираке (с небольшими перерывами на роды и песнопения). Будни коммандос в шальварах старательно фиксирует на фотокамеру одноглазая французская журналистка (Эмманюэль Берко), тоже потерпевшая от исламистов (ее мужа и коллегу взорвали в Ливии); почти сразу она находит общий язык с начальницей отряда Бахар (Гольшифте Фарахани), выглядящей — несмотря на все усилия гримерного цеха — так, будто только что из-за столика парижского Deux Magots. «Девушки солнца» — кино красочное, слезливое, дамское. Правды о бомбежках и зверствах мы так и не узнаем, ближневосточный конфликт тут — повод для универсалистского гендерного заявления: женщин ущемляют всегда и везде, даже на передовой. «Женщина! Жизнь! Свобода!» — кричат амазонки, хотя по сценарию должны застать врага врасплох; неудивительно, что многие из них погибнут, реальная война не терпит акционизма.

В соседнем Иране разворачивается действие другой конкурсной картины — «Трех лиц» Джафара Панахи. Режиссер окончательно вжился в роль пожилого, приветливого резонера-комментатора. Главная героиня «Лиц» — Марзие, молодая девушка из глубинки, мечтающая о карьере актрисы. Ее планам всячески препятствуют семья и общество, ибо предназначение женщины — домашний очаг. Отчаявшись, Марзие записывает на телефон мокьюментари-видео: обвинив всех близких по кругу, она надевает на шею петлю, и... не поминайте лихом! Видео адресовано известной телевизионной актрисе Бехназ Джафари (играет саму себя), вынужденной прервать съемку очередного сериала и выехать на место трагедии. Эксплуатируя формат этнографической сказки, Панахи умело дирижирует целым хором плакальщиков; на слух полифония несчастий персидского народа чуть менее убедительна, чем обычно. Анекдотические истории из жизни автохтонного населения перемежаются поэтическими вставками. В деревне среди пастухов отшельницей живет звезда иранского кинематографа дореволюционной эры. С приходом Хомейни эта Норма Десмонд в чадре потеряла работу. Теперь она пишет философские стихи, фрагменты которых, проиллюстрированные видами горных вершин, звучат в фильме. Незамысловатая метафора трех поколений несвободных в исламском обществе женщин. Очень к месту.

«Нравиться, любить и быстро бегать» Кристофа Оноре — ретро-гей-драма: дело происходит во Франции начала 1990-х годов, в разгаре эпидемия СПИДа, болезнь еще не изучена, а значит, ставя диагноз, врачи выносят смертный приговор. Застрявший после «Незнакомца у озера» в амплуа сентиментального гомосексуала Пьер Деладоншам играет парижского интеллектуала Жака, писателя-неудачника, уверенного, что умирать придется в одиночку. Однако на его пути встает бретонский студент Артюр, жовиальный малый, который ни Одена, ни Ишервуда не читал, зато сам не робкого десятка. Экзистенциальные терзания Артюру чужды, быть или не быть — вообще не вопрос, поэтому-то ему и удастся скрасить последние недели жизни Жака. «Нравиться, любить и быстро бегать» — типичный пример самовлюбленного французского мариводажа: герои болтают без умолку на никому не интересные, сугубо галльские темы, не стесняются назначать друг другу свидания на могилах Кольтеса и Трюффо, в любой непонятной ситуации включают на полную громкость пластинки Барбара и Лео Ферре. По последней моде у Оноре много подробного секса; как и в прошлогодних «120 ударах в минуту» Робена Кампийо, зрители-лицемеры охотно разглядывают экземы, но закрывают глаза на сценах пенетрации.

Общую мизерабельность несколько разбавил Павел Павликовский с «Холодной войной», уже объявленной главным фаворитом. Новый фильм еще красивее оскароносной «Иды», хотя, казалось бы, куда дальше можно зайти в формалистской эстетизации будней тоталитаризма? Противостояние идеологий — коммунизма и капитализма — естественным образом разыграно в ч/б. Неожиданностью оказывается подтекст: истинная дихотомия тут не политическая, а культурная — славянская искренность против западноевропейского ханжества. Польша, 1949 год, красавица Зула знакомится с дирижером Виктором на прослушивании в ансамбль песни и пляски. В прошлом у Зулы трудное детство, отец-насильник, условный срок за попытку убийства. Новые хозяева для нее — не оккупанты-узурпаторы, а такой же правящий класс, как и довоенные шляхтичи, в чью компанию можно пробиться, только используя женские чары. Диалектику Зула учила не по Гегелю: человек человеку волк — что на Западе, что на Востоке. Потому и не уедет Зула с жаждущим творческой самореализации и прочих приятных бонусов капиталистической Европы Виктором в Париж. Когда любишь, не бежишь. Годы спустя они все-таки воссоединятся, попробуют себя уже не на фольклорном, а на джазовом поприще. Но слова коронной песни Зулы, «Сердца» Исаака Дунаевского из «Веселых ребят», в переводе на французский сразу потеряют и смысл, и обаяние. Как и их с Виктором отношения. Тяготы жизни в эмиграции Павликовский знает на собственном опыте: бороться с системой часто проще, чем с самим собой, за железным занавесом личный неуспех можно оправдать миропорядком, а в свободном обществе винить, кроме себя, некого. Это другая степень ответственности; это и есть взрослая жизнь.

Контрапунктом к бравурной правозащитной мелодике конкурса служит «Образ и речь» Жан-Люка Годара. Полуторачасовой коллаж из фрагментов — музейной живописи, шедевров худлита, политических манифестов, found footage, интернет-видеомемов и новостных сводок — объясняет нехитрую, но почему-то игнорируемую миром истину. Язык ваш — враг ваш. Слова — ничто, образ — все. Не потому ли, спрашивает режиссер, исламский и русский миры (Годар, как и полагается не стареющему душой революционеру, на стороне парий), противящиеся репрезентации через образ (о, стойкий миф о самой читающей стране), непонятны и страшны, безобразны?

Впрочем, для Годара не каждая картинка имеет ценность — но только обрывки, выхваченные случайно детали изображений, ибо они чисты, лишены культурного контекста, равны самим себе, а не дурной бесконечности ассоциаций и идеологических контекстов. Словно в подтверждение, закадровый французский бубнеж не сопровожден английскими субтитрами, а список референсов на титрах держится на экране буквально долю секунды, чтобы зрители не успели вчитаться в имена. Переизбыток цитат кричит: не пытайтесь угадать фильм, картину или текст, ведь события в жизни не имеют пояснительной сноски: ни радости, ни несчастья не значат ничего, кроме того, что они случаются. Все было — и не раз, единственный уместный знак препинания в тексте Истории — это не звездочка, а запятая.