Оригинал материала
«Запрещено запрещать!»
или Партизанская прогулка с уличными художниками, которых так и не удалось умиротворить с помощью капучино
На эту встречу я поехала с ведром. Пластиковым, с ручкой — все, как просил уличный художник, арт-активист и преподаватель истории архитектуры в РГГУ Антон «Мэйк» Польский. Я заметила их еще на эскалаторе «Маяковской» — двух парней в ярких куртках. Десять минут спустя мы с Антоном и Рустамом (искусствовед, аспирантура ВГИКа, коллега по проекту «Партизанинг») уже печатали в копировальном центре на углу листовки формата А3: 7 штук, 184 рубля за все.
— Французские ситуационисты, известные по событиям 1968 года, придумали разные абсурдные лозунги типа: «Под брусчаткой пляж» или вот «Запрещено запрещать», — пояснил Антон, сворачивая листы с аналогичным заголовком в рулончик. — Интересный сюжет, который хочется актуализировать, чем мы сейчас и займемся.
— Удачи! — кивнула нам на прощание девушка-кассир. В этой типографии к лозунгам не привыкать — во времена расцвета протестного движения здесь печатались десятки криков народной души. Центр, время работы — круглосуточно: удобно.
— Сейчас происходит зачистка любого высказывания в городской среде, — начал Антон, когда мы вышли на улицу и углубились в переулки. — Это касается не только уличного искусства — убирается реклама, палатки, унифицируются таблички. Ничто не должно мешать цельному восприятию посыла власти. В результате мы получаем город, который выглядит достаточно эффектно с точки зрения архитектуры, но лишен любой возможности для диалога. А вот то, что в Москве фактически остается от живого уличного искусства, — Антон остановился у стены с хаотичными квадратами и прямоугольниками — результатом официальной закраски неофициальных надписей и рисунков. — Это так называемый баф — абстрактное искусство в духе Марка Ротко, созданное дворниками-мигрантами.
Бафинг — уже отдельное направление в стрит-арте. Некоторые художники надевают оранжевые жилеты и мимикрируют под работников ЖЭКа.
Многие работы дворников выглядят действительно красиво, но в плане высказывания — это красивое молчание. Молчат стены, молчит город. Давайте перейдем на ту сторону, там очень фактурное здание.
Здание и правда оказалось фактурным — провалы окон, ворота на висячем замке, желтый кирпич, покрашенный в белый до уровня второго этажа. Обрывки политической рекламы на стене, снова многочисленные бафы.
— Даже здание, которое никому не нужно, тоже должно молчать. Остаются только небольшие фрагменты народного творчества. Неплохо, да? — Антон кивнул на две выходящие из земли трубы на углу дома. Трубы были увенчаны затычками из двух одинаковых брендированных стаканчиков ресторана быстрого питания. — Второй расцвет уличного искусства в России после 90-х пришелся на время протестов на Болотной и на фоне интереса к урбанистике и городским проектам. А потом, как раз после протестов и во время подготовки к чемпионату мира,
у нас включили программу, которую американский социолог Шарон Зукин назвала «умиротворение при помощи капучино».
Это когда власти через внедрение удобных сервисов дисциплинируют граждан. Граждане могут надевать модную одежду, стричься в барбершопах, но при этом быть под колпаком. Были организованы и официальные фестивали настенной живописи. Стали появляться монументальные росписи на стенах, реклама в виде граффити. Но постепенно уничтожается даже это. Чемпионат мира прошел, горожане гуляют по паркам и набережным с капучинкой, ездят по МЦК, на Болотную не ходят, Навального поддерживают умеренно. Вот и наш университет!
В РГГУ мы пришли разводить обойный клей. Антон на правах преподавателя отправился через пропускную систему за водой.
— В современном обществе искусство — это поле борьбы между властью, которая пытается его монополизировать в целях управления населением, и маргинальными слоями, которые хотят выразить себя, — философствовал на широком мраморном подоконнике в ожидании друга минчанин Рустам. — Когда я приезжал из Минска в лужковскую Москву, был очень резкий диссонанс, сейчас такого контраста уже нет, потому что собянинская Москва становится такой же стерильной, вычищенной.
— Только более жестко прессуют, да? — снова включился в разговор вернувшийся с ведром Антон. — В принципе у нас шансы за подобные проступки быть пойманными, арестованными минимальны. Если еще формы подходящие — вообще проблем нет.
— В Москве есть еще проблема центра и периферии, — заметил Рустам. — На периферии все более свободно — если вы едете на электричке, можно наблюдать всплески стрит-арта. А в центре да — жесткий контроль.
— Ну, центр — это концентрация силы, власти, денег. Есть локализации уличного искусства вроде «Винзавода», но это обособленный культурный кластер. На «Флаконе» зона граффити уже тоже одомашнена, — Антон еще раз тщательно размешал клей и предупредил, что теперь надо действовать быстро — замерзнет. И мы снова выдвинулись в город. — Сегодня реальное уличное искусство в Москве существует в основном в инстаграме — нарисовал, сфотографировал, выставил. В городе все моментально закрашивается. Поэтому смысла делать что-то монументальное нет, нам ближе идея партизанинга, мимикрии, интервенции в официоз, подрыва системы изнутри на ее же языке, — продолжал понемногу раскрывать детали сегодняшней вылазки Антон.
Мы двигались через Миусский сквер. В конце 90-х здесь еще ночевали троллейбусы, а молодой москвич Антон рисовал на троллейбусах свое имя.
— Вот Общественная палата — она здесь рассматривается как враг, потому что как-то пыталась отрезать кусок сквера под парковку. Я тогда вот на этой стене напротив нарисовал общественную палатку — как единственное место, где можно реально встретиться и что-то пообсуждать. Сразу закрасили, конечно. Впереди — бывшее трамвайное депо, известное по событиям 1905 года. Здесь делают очередной арт-кластер с фермерским рынком.
Вроде хорошее публичное пространство, лавочки красивые поставили, но вот на этом огромном стерильном белом заборе рисовать нельзя, хотя хотелось бы.
По дороге мы остановились у натыканных в землю внушительных деревянных грибов. На грибах сидели довольные дети.
— А вот и ЖЭК-арт, — как-то даже с любовью констатировал Антон. — Настоящее, интерактивное, живое искусство. На самом деле оно прекрасно — все эти лебеди, сделанные из покрышек. Наивное лубочное творчество — русский авангард с этого и начинался. Ларионов, Кандинский пытались противопоставить жирному коммерческому буржуазному искусству что-то народное, общедоступное.
А потом мы наконец дошли до «точки». Длинный узкий проход между высоченными стенами. Одна — вся в граффити и рисунках, другая — выкрашена красным и украшена табличками: «Запрещено наносить надписи и граффити на заборе и стене здания! Ведется видеонаблюдение!»
— Это было легендарное место — стена, на которой тоже всегда были граффити. Прохожие останавливались посмотреть, фотографировались. Видите, что этим летом сделали? — Антон окунул кисточку в клей и достал из кармана листовку: «Запрещено запрещать наносить надписи и граффити на заборе и стене здания. Ведется гражданское наблюдение!»
— Вот у нас уже собрались граждане, идет наблюдение, — заметил он. — Если бы я рисовал здесь баллонами, люди, может, не одобрили бы, а так наши листовки эстетически соответствуют образу.
— Правильно! — заявил притормозивший у стены парень и расплылся в улыбке.
— Один из принципов уличного искусства — надо уметь отбазаривать то, что ты делаешь. А не нашкодить и убежать, — пояснил Антон, которого в юности «часто ловили, но не били».
— Когда ты высказываешь свою гражданскую позицию днем, с открытым забралом, люди тебе симпатизируют. В данном случае мы не нарушаем то, что написано на табличках — не рисуем граффити. Мы запрещаем запрещать, а не разрешаем что-то.
Люди и правда реагировали с симпатией.
— Постараемся добавить немного смысла в места, которые прошли по дороге, — пообещал Антон, и мы снова углубились в Миусский и проблематику современного арта. — Система еще не до конца осознает силу искусства, бряцая оружием и т.д., но понемногу до этого доходит. Тот же чемпионат мира показал силу мягкой силы. В Нижнем Новгороде маргиналы еще год назад пытались сохранить старые деревянные дома, рисуя на них свои произведения искусства. А потом там сменилась власть, организовали фестиваль стрит-арта, и к этим домам приехал мэр перерезать ленточку. Там, правда, не все гладко прошло.
Один из местных художников увидел во всем этом коллаборационизм, и поверх рисунков, которые открывал мэр, написал «Навальный»
— такой отсыл к истории прошлой зимы, когда сугробы убирались только после того, как на них баллончиками писали эту фамилию… Как думаете, здесь будет неплохо смотреться? — Антон притормозил у стены с очередным бафом. И правда красиво — маленький серый квадрат в левом верхнем углу большого белого квадрата. Достал предпоследнюю листовку, обсудил с нами, как построить композицию. Сошлись на правом нижнем углу. Клей, разгладить, снова клей. Отправились дальше.
— Так вот, художники — организаторы фестиваля, кстати, представители либерального крыла, восприняли этот акт с «Навальным» как атаку на них, было заведено уголовное дело. Другой эпизод связан с Олегом Кузнецовым, который занимается авангардным бафом. Был фестиваль уличного искусства в Екатеринбурге с идеей вернуть дух независимости. Но на фестивале Олег увидел, что никакой независимости нет, все чинно и организованно, и не нашел другой возможности высказать свой политический протест, как в конце фестиваля ночью пойти и закрасить работы других художников. И вот эти художники держали его взаперти, чуть ли не требовали с него денег и вообще вели себя как менты. Все это показывает текучесть нашего времени, в котором миксуется добро и зло, власть и маргинальные группы.
Последняя листовка досталась фактурному зданию без окон.
— Знаете, многие скажут, вот дай художникам волю, они испишут своими именами все вокруг. Где проходит эта грань? — спросила я. — И как, по-вашему, выглядит идеальный город?
— Ну, смотрите, — вздохнул Антон. — Есть Киев — где строят что хотят, где дамы в леопардовых шубах паркуются где угодно. Да, город изобилует свободой, но это дикая свобода 90-х, которая не всем по душе. Есть Минск — бытовой комфорт, какие-то социальные блага, но это застой 2:0 — путь в никуда. Есть вычищенные города в Западной Германии и «бедный, но сексуальный» Берлин, где сохраняются сквоты, стрит-арт, что притягивает туда художников со всей Европы. Но даже там уже начался процесс джентрификации*, и художники переезжают в Афины — там экономический кризис, хороший климат, анархисты. Меня вдохновляют Нью-Йорк 80-х или нынешний Сан-Пауло, но это города с большим количеством проблем. То есть — или комфорт для обывателя, или опасность и грязь. Москва сегодня — это очевидно не город для креатива и творчества. Питер — город-музей, больше про философствование, грусть и апатию, чем про инновации. Как найти баланс — вопрос открытый. Наши проекты — не декларация, а предмет обсуждения. Потому что общественное обсуждение — это и есть политика.
— Ну и дайте ту самую волю разным представителям городских слоев, возможность выразить себя, — не выдержал Рустам. — Нужно создать как можно больше точек силы.
— Не всем понравится, если кто-то решит выразить себя, например, на Доме Пашкова, — заметила я.
— Для этого есть гражданское наблюдение, которое будет корректировать эту ситуацию снизу, — пояснил Антон. — Городской ансамбль выглядит эффектно, но главное в городе — не здания, а люди, которые должны чувствовать это пространство своим. Через авторитарные запреты ситуация не решается. Это предмет общественного договора. В том числе и с системой. Это своего рода игра с обеих сторон, и она нас устраивает. Это мне близко — трансляция идей, которые нравились бы не только либералам, но и находили отклик у другой стороны. Люди у власти иногда сами заложники ситуации — зачастую им выгодно, если какие-то ребята что-то сделают, подбросят идею, дадут возможность принять решение. Так что мы здесь труженики, стахановцы, идем впереди паровоза.
*Джентрификация (англ.gentrification) — реконструкция пришедших в упадок городских кварталов путем благоустройства и последующего привлечения более состоятельных жителей.