Е = mс2, ГДЕ с — СКОРОСТЬ СВЕТОТЕНИ

КУЛЬТУРНЫЙ СЛОЙ

Воображение важнее знания. А. Эйнштейн Рисовать очень просто, надо только смотреть на мир глазами ребенка. М. Шагал Марку Шагалу не сидится: он крутится по комнате, разглядывает стены, полки, картины, фотографии, корешки книг и все время...

Воображение важнее знания.

А. Эйнштейн

Рисовать очень просто, надо только смотреть на мир глазами ребенка.

М. Шагал

Марку Шагалу не сидится: он крутится по комнате, разглядывает стены, полки, картины, фотографии, корешки книг и все время поглядывает на Эйнштейна. Одноногая старуха рассказывает ему о Москве. Он не видел ее 50 лет! Не видел Москву.

А старуху он видит впервые. Когда он уезжал из Москвы, она была красивой молоденькой актрисой ГОСЕТа — Государственного еврейского театра, в котором он делал настенные росписи и декорации.

…И вот эта самая жизнерадостная на свете старуха жалуется ему:

– В России нет больше художников. Все уехали или умерли… Никого не осталось.

– Но ведь кто-то же сделал этот портрет! — Шагал показывает глазами на Эйнштейна.

– Что вы! Он не художник — он физик, — машет она рукой.

– Художник — это не профессия. Это от рождения, это судьба. Вы сказали, физик? Он — художник! — И 86-летний гений улыбнулся.

Как же он хотел стать физиком — этот художник, родившийся в Тифлисе в 1929 году. Здесь, среди узких улочек, булыжных площадей и пестрых базаров старого города, он начал свой путь.

Рисовать он не мог вообще. Окончив школу с единственной тройкой — по рисованию, — он ринулся дальше. Поступать на физфак университета было бессмысленно — прямая дорога в учителя физики, а ему была нужна большая наука. Окончил механический факультет Грузинского политехнического института, попал по распределению на Тбилисский завод истребительной авиации, работал конструктором — но все это было не то.

И — о, чудо! — в Институте физики Академии наук Грузии создают нейтронную лабораторию, нужны люди. Он пришел туда и честно сказал: «Я знаю только, что нейтрон немножко потяжелее протона и не имеет заряда, — и все. Но я очень хочу работать». Его взяли. Перед ним стояла задача: создать ручной атомный реактор.

Это было упоительно. Он бросился в работу с головой. Он создал для Тбилиси первый ядерный реактор. Это была та самая физика, о которой он мечтал. Но он понял, что она ужасна, почувствовал, что занимается чем-то гнусным и ненужным: запахло штамповкой таких реакторов для Ирана. Он отказался от дальнейшей работы, уволился из института, наплевал на свою мечту.

(Забегая вперед, скажу, что он оказался прав: реактор был никому не нужен. Недавно он получил благодарное письмо из Тбилиси от тех, кто разбирал его реактор на кусочки: спасибо, мол, все было чисто, никакой радиоактивной грязи, никто не «испачкался».)

Отказавшись от физики, он остался без дела. Да, он пишет сценарии для грузинского кино и состоит консультантом Института виноградарства и виноделия Грузии, но этого мало.

И художник рванул в Москву — в биологию. Это был 1960-й, академик Энгельгардт создавал в Москве Институт радиационной и физико-химической биологии и взял его на работу в изотопный блок.

Художник стал биофизиком.

Название института придумали для отвода глаз. На самом деле был создан Институт молекулярной биологии (то есть запретной тогда генетики), но Лысенко был еще в полной силе, ему верил Хрущев, поэтому Энгельгардт хитрил.

А через три года состоялась легендарная сессия Академии наук, где впервые открыто выступили против Лысенко. Выступил и Энгельгардт.

Художник не попал на сессию и шатался в вестибюле, он понимал, что происходит что-то фантастическое. Вдруг из зала вышел обожаемый им Энгельгардт. Он выглядел ужасно.

— Что случилось? — спросил художник.

— Я себя так плохо чувствую, мне так неприятно, — ответил академик. — Поймите, ведь я говорил просто правду и при этом чуть ли не считал себя героем — это ужасно.

После этой сессии институт получил правильное название.

Он был увлечен молекулярной биологией, но часто думал о физике — о своем интуитивном бегстве из нейтронной лаборатории. Он часто думал об Эйнштейне — о его жутком ощущении тупика, о котором он говорил и писал в последние годы жизни. Кажется, он что-то понимал, что-то чувствовал про этого гения. А главное — он его видел! И это был его собственный Эйнштейн, не похожий на Эйнштейна с известных фотографий.

И однажды что-то на него нашло. Он позвонил знакомой художнице и спросил:

— Где мне взять кисточку и краски?

— Зачем тебе?

— Я хочу нарисовать портрет.

— Чей?

— Эйнштейна.

— Ты с ума сошел! Ты когда-нибудь портреты рисовал?

— Нет.

— А ты его хоть представляешь?

— Да.

— Ну и каким ты его видишь?

— Успокойся — не таким, каким его изображают, совершенно по-другому. Мне нужна кисточка.

Она назвала адрес, он помчался в магазин, купил кисточку и тюбик черной краски. Вернулся домой, нашел большой кусок картона и понял, что забыл купить белую краску. Был вечер — магазин уже закрылся. Откладывать на следующий день было невозможно. Решил просто оставлять, где надо, незакрашенный картон.

В эту ночь 35-летний Самуэль Григорьевич Тулькес нарисовал свою первую картину.

Художник стал художником.

С картона на него смотрел человек, который все понимает, но ничего сделать не может, — тот самый человек, которого он столько раз рисовал в своем воображении.

Тулькес сфотографировал портрет и подарил фотографии друзьям — в том числе той одноногой старухе. Бывшая актриса повесила Эйнштейна на стену. А Петр Леонидович Капица попросил:

— Знаешь, фотографию ты мне дай, но я ее своим ребятам показывать не буду — сам понимаешь, почему.

Фотографию переснимали и передавали из рук в руки. Через некоторое время Тулькесу пришло любезное письмо из США, из Принстона, от дочери Эйнштейна (фотография дошла и до нее!): «…Вы удивительно точно передали выражение лица и глаз… Я восхищена! Мне хочется горячо поблагодарить вас! Марго Эйнштейн». На конверте были приклеены марки с классическим изображением ее отца (вряд ли специально, они были тогда в ходу). Классическое изображение проигрывало.

Тулькес наконец забросил все и стал только рисовать. Он рисовал запоем.

Он нарисовал Пастернака — таким, каким видел его, когда был шестилетним мальчиком, и который так сильно поразил его и часто снился ему с тех пор. Параджанова и Дюка Эллингтона, Энгельгардта и Никколо Паганини…

Он писал Белое море и Подмосковье, Армению и Прибалтику, Арктику и Черноморское побережье, но главное — любимую Грузию.

Он нарушал каноны, которых не знал, но творил гармонию, которую чувствовал всем своим существом.

Он писал не красками, а эмоциями. Он невольно изобрел свой, уникальный, ни на кого не похожий стиль, потому что у него не было художественного образования. Попытка получить его вышла очень комичной. В Одессе, куда он приезжал к тетке, Тулькес явился в художественное училище и показал там свои работы акварелью. Его спросили: «А сколько лет вы работаете маслом?». «Я маслом не работаю», — ответил он. «А мы не любим акварель».

Он освоил масло сам. Он и без школы был художником. Благодаря энергии, интуиции и взгляду ребенка.

У него было много выставок. К нему подходили профессионалы, восхищались и говорили, что не могут понять, как это сделано. Он и сам этого не понимал и ни разу не смог сделать копии ни одной своей работы. Пробовал, но получалось совсем другое.

Его Грузия — необыкновенна. Она легка и экспрессивна одновременно. В ней свобода и при этом — трепет. Безудержная энергия и нежность. Восторг и светлая грусть. Она переполнена воздухом. Взгляд легко прыгает с крыши на крышу старого Тифлиса куда-то вверх, и вдруг — ты уже где-то за рамой, где-то выше.

Тепло и светло.

Стемнело лишь однажды — когда в Грузии была война. Впервые в жизни он написал мрачную картину: небо над Тбилиси было черным. И с тех пор замолчал.

С тех пор в Москве живет прекрасный художник, который не рисует.

Его приятель Отар Иоселиани после тех событий тоже впервые для себя снял мрачную картину — «Разбойники. Глава седьмая». Но потом появилась «In vino veritas» — суть того, истинного, светлого и печального Иоселиани, — как будто не было никаких «Разбойников…».

Давно, более 30 лет назад, Тулькес подарил Иоселиани свою картину «Белое море. Встречные корабли». Может быть, он увез ее с собой во Францию и она висит на стене его парижской квартиры, добавляя ей света.

А у Тулькеса в Москве над кроватью висит Эйнштейн.