Оригинал материала
Дайте прошлому самому сказать о себе
О войне, героизме, СМЕРШе и едином учебнике истории
Солдатский труд. Израиль Озерский, 1944 г.
По неоцифровываемому, нехронологическому времени Великая Отечественная оказалась ко мне ближе, чем к большинству представителей моего поколения — папа-фронтовик, у моих же ровесников фронтовиками в основном были дедушки и даже прадедушки. Я же узнавала о войне прямо от папы — писателя Владимира Федоровича Тендрякова. Во время наших с ним вечерних прогулок по пахринским тропинкам, во время походов за грибами он рассказывал о войне, не в плане образования-просвещения, а как-то так, все время к слову приходилось. То объяснит, что обвалившаяся яма на горке, где мы, ребятня, первую землянику собираем, — это старый окоп, а там в сторонке, в зарослях крапивы еще выступает из земли косяк двери, вход в засыпанную землянку, и совсем рядом родник: «Хорошее место, грамотно окапывались. Это Твардовский обнаружил. Но боев здесь не было». То я ковырну ногой какой-нибудь ржавый оковалок, он побледнеет — вдруг это старый снаряд. Мало ли, боев не было, подготовка-то шла везде.
Военная тема проникала даже в бытовые навыки, притом что папа отнюдь не был человеком военной выправки, но собираемся для похода в «дальний» лес, берем ножи, фляги с водой, еще какой-то скарб, и папа командует: «Попрыгаем!» — чтобы нигде ничего не звякало, не тренькало, чтобы все было аккуратно уложено. Тоже с войны. «Попрыгаем, ребятки!» — последняя проверка, когда ночью отправляли разведчиков-диверсантов за линию фронта, чтоб случайный звук не выдал. Только из первых рук можно узнать такую мелочь о буднях такой нынче далекой войны.
С этим надо разобраться
 |
| Владимир Тендряков, 1943 г. Фотография сделана в прифронтовом госпитале, где он лечился после осколочного ранения руки |
Сначала были рассказы о папином напарнике Вите Босолае, эдаком трикстере на войне, и всех передрягах, в которые он попадал. Но очень скоро начались рассказы о войне страшной, о жаркой степи, в которой разбросаны трупы и своих, и немцев, и никто их не убирает, — война, не до них; о полынном запахе, который навсегда смешался для него с трупным; о буханке хлеба, которую попытался с голодухи украсть, а потом так стыдно стало, что сам себя приговорил, несколько дней ходил и выстрелам не кланялся; о лейтенанте Пачкалове, который легко и глупо посылал на верную смерть, и о том, что задумал сам его, изверга, убить, а того тем временем шальная пуля убила. «А если б я? Как бы жил с этим дальше?» Об отступлении и панической переправе через Дон, о розовощеком немецком мальчике Вилли, о снах, которые снятся, когда замерзаешь в снегу... Все это давно стало литературой, но когда я сегодня читаю и перечитываю «Свидание с Нефертити», «День, вытеснивший жизнь», «Донну Анну», «Люди или нелюди», я оказываюсь на тех же тропинках, на лесных полянках, где узнавала все это изустно. Написанное оказывается топографией, топографией моего детства.
Папа никогда не считал, что от ребенка надо что-то скрывать, что-то недоговаривать, облегчать ношу прошлого, он просто не умел разговаривать вполсилы. Ведь это правда было, это нельзя забывать, с этим надо разобраться и жить дальше, и это было вовсе не суровое воспитание, а доверие, и даже не маленькой дочке, а вообще человеку, без фильтра «правда не для всех», просто надо сказать так, чтобы услышали, пропустили через себя, задумались. Это был его писательский гамбургский счет.
Особисты
Классе в пятом-шестом нам дали читать рассказ одного писателя, что-то о трагической и героической судьбе мальчика-сына полка — военная тема. Надо сказать, что и тогда было понятно, что рассказ хороший и существенно отличается от стандартной литературы о пионерах-героях. И я спросила, что за писатель-фронтовик этот N? Папа потемнел лицом и ответил: «Он из смершевцев, человек перекореженный. Пытался воспеть СМЕРШ, но талантливый, у самого не заладилось, а что это было, сам себе признаться не решается».
Так я впервые услышала слово «СМЕРШ»: смерть шпионам (The New Times публиковал документ, который показывает методы работы военной контрразведки). Папа пояснил, что это особисты, особые подразделения НКВД, они не с немцами воевали, а за своими следили. Конечно, он прекрасно знал и о функции внешней разведки, которую выполняли смершевцы, но для простых фронтовиков и даже для комсостава особисты-смершевцы — это те, кого поставили за ними доглядывать. «Из смершевцев» — это человек из другого измерения, опасайся его, в его папочке лежат дела, может, и на тебя тоже заведено. Который листок выдернет, какому делу даст ход? Как повернет сгоряча сказанные слова? Он всех должен держать на подозрении — просто по долгу службы. И если не выявляет он «враждебные элементы», значит, плохо работает, утратил бдительность. Так что он старается, вербует сексотов, берет на заметку, раскапывает прошлое, нет ли чего там подозрительного. У кого пораженческие настроения? Это чьей страшной силище ты ужаснулся? Что ты там о товарище Сталине, когда отступление началось, сказал? В руку ранен? Уж не самострел ли? От своих отбился, потерялся, говоришь? Никак дезертировать хотел? Под взглядом особиста-смершевца трепетали и рядовые, и комсостав. У особистов своя субординация, обычные воинские звания и заслуги для них ничего не значат, они никому не подотчетны, у них своя вертикаль власти, которая замыкается непосредственно на тов. Сталина.
„
Одной простой правды у нашей страшной истории не будет, и не ждите, даже если в приказном порядке введете «единый учебник истории».
”
Папа никогда не писал об особистах, но они присутствуют во всех его военных рассказах, они часть атмосферы войны. При отступлении на себе вывезли только два орудия, остальные погибли (а также и расчеты, и возничие, и лошади, но этих считать недосуг) — подвиг это, что хоть что-то спасли, или под трибунал? Кому-то же надо отвечать за потери! А отношение к тем, кто побывал в плену? А к тем, кто вышел из окружения?
Особисты все время за спиной, в любую минуту они могут решить твою судьбу. Свобода только на самой передовой, на огневом рубеже, и не потому, что их там нет, а потому что там свои законы, пан или пропал, ох, не лезь под горячую руку, война много чего спишет!
А заградотряды? Когда в перестройку стали готовить к печати то, что было написано еще в 1960-е (но тогда и речи не могло быть о публикации), рассказы о коллективизации, о голоде, о показательных расстрелах, даже на волне перемен документальная реплика к рассказу Тендрякова «Донна Анна» вызвала оторопь и недоверие. Да неужто были такие отряды с пулеметами, которым было приказано стрелять по отступающим, своим? Обратились к генералу и военному историку Дмитрию Волкогонову. Волкогонов скупо признал: «Да, было». Спасибо ему. Документальную реплику напечатали.
Д о к у м е н т а л ь н а я р е п л и к а
Однако не нуждается в подтверждении никаких документов общеизвестный факт, что во время войны, которую мы все называем Отечественной, считаем не без основания народной, за спиной наших воюющих солдат стояли заградительные отряды с пулеметами. Им было приказано расстреливать отступающих. Не слышал, чтоб когда-либо была попытка выполнить этот не только оскорбительный, но и бессмысленный приказ. Отступающие войска, как бы они ни были деморализованы, далеко не безоружны, а зачастую вооружены и более мощным оружием, чем пулеметы заградотрядцев, — пушками и минометами. И уж, конечно, охваченные желанием спастись, отступающие войска, наткнувшись на огонь своих, просто не имели бы иного выхода, как вступить в бой, причем с озлобленной яростью, не сулящей пощады. Заградотрядники это прекрасно понимали, а потому под победоносным натиском немцев первых лет войны дружно бежали вместе с отступающими, если не с большей прытью.
Декабрь 1969 — март 1971
---
| «Штрафная рота — да разве она страшна? Тот же фронт, а на фронте всюду смерть. Страшно клеймо преступника, клеймо труса, клеймо паникера! Как это пережить?.. — Разрешите спросить, товарищ комиссар, за что меня послали в штрафроту?.. Я – комсомолец! — Есть приказ! — Я обивал пороги военкомата, чтоб меня направили добровольцем!.. Доказать, что я трус или паникер, не сможет никто! — Не знаю, не знаю... — Почему нужно ставить за моей спиной другого солдата, гнать меня в бой силой? Я и так буду воевать! — Есть приказ самого Сталина. Из подразделений, позорно отступивших перед противником, отчислять в штрафники по три человека... Там вы тоже сможете доказать... Так сказать, смыть с себя... — Мне нечего смывать! — Ну как же так — нечего. Раз попали в списки, значит, что-то есть...» («Свидание с Нефертити», 1964 г.) |
«В какой еще стране власти так боятся собственного народа! Воюют с собственным народом! » — сколько раз слышала, как со стоном выдыхал это папа.
А штрафбаты! Лето 1942-го. Общее отступление, переправа через Дон, обстрел, хаос, немцы наступают. Если ты уцелел в месиве, не достала пуля, не нашел снаряд, не попал под бомбежку, не утонул, даже документы сохранил — переправился, ступил на вожделенный другой берег — не радуйся, ты уже на подозрении: покинул позиции, самовольно, обратился в бегство, панику сеешь?
А фронтовой фольклор, опоэтизировавший все это! Фронтовой куплет, я его тоже узнала от папы:
Вызывают, братцы, меня в политотдел:
Почему, ты сука, вместе с танком не сгорел?
Я им отвечаю, я им говорю,
В следующей атаке обязательно сгорю!
Конечно, ради исторической точности надо отметить, что официально отряды СМЕРШа появились только в апреле 1943 года, до этого те же функции были возложены на Особый отдел, что особисты-смершевцы, политотделы, заградотряды, штрафбаты – это разные инстанции и структуры, все это известно. Особисты никого сами не судили, они только выявляли «антисоветские элементы» и подводили под трибунал; могли входить, а могли и не входить в состав заградотрядов; активно участвовали в формировании штрафных подразделений, инициируя соответствующие распоряжения и разнарядки; полагаю, что крайне редко сами приводили в исполнение смертные приговоры. Не о том речь. Святая инквизиция, сжигая еретиков и ведьм, сама оставалась чиста, смертные приговоры выносили и приводили в исполнение светские судебные власти. Инквизиция же выискивала крамолу и из случайно брошенных слов, неосмотрительных поступков, наветов штамповала врагов.
Историческое малодушие
Говоря о доносительстве и слежке против своих во время Великой Отечественной, мы имеем дело со сложным бюрократическим репрессивным механизмом, который точно так же, как святая инквизиция, из обычных людей делал доносчиков и «врагов», которых в духе времени называли шпионами, паникерами, дезертирами. Не механизм репрессий я описываю, а лишь подчеркиваю, что важнейшим приводным ремнем репрессивной машины был СМЕРШ. Только по официальным данным, с апреля 1943-го по 1945 год, с деятельностью СМЕРШа связывают почти 700 тыс. арестованных, каждый десятый из которых был расстрелян. А сколько погибло в штрафротах и в зонах ГУЛАГа?
И теперь из СМЕРШа нам предлагают сделать легендарных героев прошлого? Согласна, СМЕРШ может быть символом сталинской эпохи. И не дай бог, чтобы он стал романтическим символом нашего времени.
В 1990-е только-только стала приоткрываться наша история, которую замалчивали и подменяли историей ВКП(б)/КПСС в течение 70 лет, на протяжении жизни трех поколений. Заглянули в прошлое, узнали то, что не могли или не хотели знать раньше, ужаснулись — и смалодушничали. Заговорили, мол, нечего «заплевывать» прошлое или, мол, не все с такой правдой справятся. Если мы о себе такое говорить-писать-признавать будем, что же тогда о нас соседи-враги скажут? И возник утешительный призыв: давайте лучше бодро смотреть в будущее, а в прошлом копаться – это «некрофилия». И снова стали закрываться архивы.
И вот прошло без малого 20 лет, Сталин у нас, по результатам опроса, «эффективный менеджер», слово "либерализм" звучит как ругательство, его по малограмотности связали с вседозволенностью, асоциальностью, а значит, и с безнравственностью, в центральной прессе выражаются сожаления, что Гитлер не понаделал из кожи предков нынешних либералов абажуров. Собственную историю знаем еще хуже, чем когда-то историю КПСС, от литературы отвыкли, питаемся сериалами. В том числе и о героическом СМЕРШе.
Лично я убеждена, что большая часть наших сегодняшних бед из-за того, что тогда, в 1990-х, побоялись посмотреть в глаза своему прошлому, не устроили себе сами духовного «Нюрнбергского процесса», не назвали вещи своими именами, не выработали позиции государства по отношению к Сталину, ГУЛАГу, коллективизации, замяли дело — и сейчас скатываемся в фашизм. В удивительно короткие для истории сроки готовы повторить тот же круг ада.
Понять такую историю, как наша новейшая, заполнить белые пятна фактами, опубликовать документы — это огромная работа. На десятилетия, а может, и навсегда. И это нормальное самопознание всего народа и отдельного человека, каждого! Без биографии нет личности. Без истории нет культуры. Не надо опять придумывать только героическое прошлое. Оно не выдержит испытание временем, не залечит прошлые раны, не поможет ни в настоящем, ни в будущем. Манкурты бесплодны, они ничего не создадут.
Откройте закрытые архивы, снимите грифы секретности, с Великой Отечественной прошло больше 60 лет, дайте прошлому самому сказать о себе.
Одной простой правды у нашей страшной истории не будет, и не ждите, даже если в приказном порядке введете «единый учебник истории».