Сын Марка, правнук Менделя

Немного об условиях произрастания политика Шлосберга, на земле, где веками честно жили его прадеды

Немного об условиях произрастания политика Шлосберга, на земле, где веками честно жили его прадеды

2 октября 1936 года в газете «Псковский колхозник» была опубликована интересная заметка. «Стотысячный выигрыш» она называлась. Я ее приведу почти полностью, она небольшая.

«27 сентября Окрсберкасса известила закройщика кожгалантерейного цеха промартели «Кожоб’единение»1Да-да, тогда писали вот так, с апострофом, экономили типографскую краску на букве «ять». т. Алесина о том, что на принадлежащую ему облигацию № 04, серия 6194, государственного внутреннего займа 1929 года, находящуюся на хранении в сберкассе, пал выигрыш 100 000 рублей.

— Известие о выигрыше, — заявил в беседе с нашим сотрудником т. Алесин, — я принял спокойно, потому что сразу как-то не мог поверить в такое счастье. Мне 67 лет. Дети мои все при деле. Сын — инженер, дочь заведует аптекой.

Пока я в силе — буду работать в артели. Я устрою жизнь моих пяти детей и многочисленных внуков.

Денег я возьму на самое необходимое, остальное оставлю в сберкассе. Ну конечно, устроюсь получше с квартирой.

Активистом-общественником я был всегда, таким остаюсь и сейчас. Несмотря на свой возраст, я посещаю занятия политкружка. Состою членом МОПРа2Международная организация помощи революционерам. и Осовиахима3Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству.. Эти организации близки и дороги мне, и, получив выигрыш, я не поскуплюсь в средствах на организацию их работы. Не будут обойдены моим вниманием и героические борцы за права и свободу испанского народа».

По простым словам, приведенным в газете, я почему-то узнаю в этом счастливчике очень хорошего, порядочного человека. Я думаю, он, как и обещал газетчикам, пожертвовал часть суммы испанским революционерам. Ну а также — и это доподлинно известно — он воспитал своих детей и внуков достойными людьми.

Мне удалось кое-что узнать про славного старика Менделя Мордуховича Алесина, честно трудившегося в переплетной мастерской на улице Сергиевской в Пскове, и про то, как он распорядился своим выигрышем. На полученные деньги он купил хороший бревенчатый дом в самом центре города, по соседству с бывшим губернаторским особняком. При доме был хороший фруктовый сад. Каждый день по небольшому проулочку, мимо старого губернаторского дома и его конюшен, заселенных после революции рабочими, мимо церкви Анастасии Римлянки Мендель Алесин ходил к себе на службу, в переплетную мастерскую. Год за годом — пока в Псков не пришла война. Семья Менделя Алесина уезжала из города в числе последних, 5 июля 1941 года. А 6-го в город вошли немцы.

Вообще Псков в войну был основательно разрушен нашими же, советскими бомбардировками 1943—1944 годов. Но дом Менделя Алесина и его семьи чудесным образом уцелел. Туда они и вернулись 7 ноября 1945 года, прямо с вокзала. Пришли — а в доме уже другие жильцы.

Марк Наумович, внук Менделя Мордуховича, хорошо помнит возвращение:

— Прямо, ту часть дома, где центральный вход, занял майор Николаев. Тот вход, что из сада, — это была часть дома офицера Тимофеева. А через веранду главный бухгалтер поселился. Все они, я помню, коров держали; коровы в овраге паслись. А кур к тому времени запретили, неприлично считалось для города.

Марк Наумович помнит также, как их семье, прежде занимавшей весь дом, отвели комнатку за кухней. Как майор МГБ, Николаев вел себя по-хозяйски, а офицер Тимофеев — наоборот, с каким-то сочувствием. И, наконец, как в 1946 году пожилой Мендель Алесин отстоял в советском суде право на свой собственный дом.

Марк Наумович помнит и последний день жизни их родового гнезда, в мае 1974 года. Кусок в центре города, на горе Романихе, было решено застроить элитным корпусом для партийцев. Под это дело снесли сразу пять домов по соседству со старым особняком губернатора. Хотели даже снести и Вознесенскую церковь начала XV века, да воспротивилась союзная охрана памятников, так что церковь оставили.

— Мне было почти одиннадцать лет, и я хорошо помню тот день. Я из окон своей школы видел, как сносили наш дом, — рассказывает сын Марка Наумовича и правнук Менделя Мордуховича. — Просто трактором растаскивали на бревна — дом крепкий был. Я так же точно помню, что в тот день впервые понял: я не люблю советскую власть.

Его зовут Лев Маркович Шлосберг, и сегодня имя его знает весь мир. Ну а я теперь знаю, из какой крепкой, рабочей, совестливой породы вытесался его характер. И как сильно сказались на этом характере условия его произрастания.

Мы со Шлосбергом ходим по центру его родного, никогда не оставляемого Пскова, и он рассказывает:

— Вот здесь, по этой примерно кромке, проходили границы нашего участка. А вот здесь клен рос — мы его с папой спасли, забрали на свой участок, когда в старом городе реставрировали крепостную стену. Ну а когда наш дом стали ломать — мы его уже в Ботанический сад пересадили. Он там и сейчас растет. А вот здесь, в краснокирпичном бывшем доходном доме Гельдта, была шляпная мастерская, где работала моя бабушка Нахама. У нее заказывала шляпки мама Вениамина Каверина. А вон тот зеленый с желтыми окнами — это бывший дом купца Курбатова, в нем родилась Софья Перовская, революционерка. А вот там, если приглядеться…

Про свой Псков Лев Маркович Шлосберг может рассказывать часами.

Вы никогда не замечали, как отличается характер человека перекати-поле от характера человека, вросшего в свою землю вековым дубом? Первый вписывается в окружающую действительность, второй — вписывает окружающую действительность в себя, в свои годичные кольца. Не убегает от нее — а в ней прорастает.

Лев Маркович и его папа Марк Наумович вспоминают свои семейные истории, они звучат, как притчи:

— Много наших в войну оказалось в Ленинграде. А пережили блокаду только тетя Рахиль и тетя Эля.

— Да, а Гриша Стоялов, тети Эли сын, совсем не знал своего отца. Максим Стоялов его звали.

— Он погиб в войну? — аккуратно интересуюсь я.

— Нет. В 37-м году у Максима было продвижение по партийной линии. Но ему в НКВД сказали: либо партия, либо жена-еврейка.

— Он выбрал партию… — холодею я внутренне, выдавая всю незатейливость собственного мироустройства.

— Нет. Он застрелился.

Все эти разновидности крайнего выбора — между жизнью и честью, как это было у Максима Стоялова, или между правдой и жизнью, как это было у Льва Марковича Шлосберга, когда он, не испугавшись угроз, рассказал всему миру про гибель псковских десантников на Донбассе — все это мелодраматически благородно. И в высшие свои минуты всякий, наверное, думает: вот уж я-то смогу!

Однако в реальности такие истории крайне редки, что уж себя обманывать. В реальности чаще все мы — псковские депутатики, которые тянут свои ручки вверх, голосуя за то, чтобы заткнуть таких, как Шлосберг, с их неприятной правдой.

Но это не меняет равновесия вселенной. Ушли ленинградские чекисты, вытолкнувшие Максима Стоялова из жизни. Уйдут и псковские депутатики, отбиравшие у Шлосберга мандат с криком: «Это — истинное наше лицо. Мы — такая новая Россия». Просто как исторический тип уйдут.

А невысокий спокойный человек с твердокаменным представлением о совести как исторический тип останется. И прорастет на своей земле. Где поколение за поколением честно жили его прадеды.