ТАЛАНТЫ ИЩУТ НАС

ЛЮДИ

Он хорошо запомнил день своего первого выхода на сцену. Это было 5 октября 1995 года. День учителя. Мама привела трехлетнего Мансура на праздничный вечер. А директор школы вызвал Мансура на сцену — и началось! До сих пор неостановимо!...

Он хорошо запомнил день своего первого выхода на сцену. Это было 5 октября 1995 года. День учителя. Мама привела трехлетнего Мансура на праздничный вечер. А директор школы вызвал Мансура на сцену — и началось! До сих пор неостановимо! Мансур танцует.

Он пережил все, что выпало на долю детей Чечни. В августе 96-го года взрывной волной отбросило мальчика. Он стал инвалидом. Но танцевать не перестал.

Его первой наградой стала премия конкурса инвалидов «Филантроп». Сегодня наград не перечесть. Но более всего Мансур гордится паспортом гражданина мира, который ему вручили в Женеве.

Мансур проживает жизни народов в танцах. Однажды в Америке, исполняя танец этнических испанцев, он обошел самих испанцев. Те получили серебряную медаль. Мансур — золотую.

Родственники часто звали Мансура Махмудом. Когда на концерте он услышал имя Махмуд, сразу бросился в объятия легендарного танцора Эсамбаева. Великий артист благословил Мансура по всем чеченским обычаям — было Мансуру тогда пять лет.

Три года Сацита жила с детьми (а их шестеро) в палаточном городке в Ингушетии, но и там Мансур брал алюминиевую кастрюлю, две ложки и барабанил. Он до сих пор не может определиться, чем должен заниматься — игрой на ударных или танцами. Ведь это разные способы существования в той жизни, которая дает Мансуру возможность дышать.

Теперь мы подходим, возможно, к главному дару Мансура. Однажды он спросил мать: «Почему, когда мы на сцене, мы все равны? Никто не интересуется, чеченец я или русский. Куда потом это все девается?».

В течение двух дней (5—6 декабря) в помещении ЦДРИ происходило уникальное событие: с утра до позднего вечера шел II фестиваль одаренных детей-мигрантов. Отборочные туры охватили 12 регионов России, от Калининграда до Республики Башкортостан. Фестиваль — одно из многочисленных мероприятий, проводимых Форумом переселенческих организаций (руководитель — Лидия Графова). Лозунг фестиваля: «Миграция — благо для России». Но… ходом своим фестиваль смещал это лозунг к другому — что может сделать Россия для этих детей?

Не в силах осмыслить все, что творилось на сцене и за кулисами, ограничусь наиболее существенными моментами.

Первый шок, который тебя охватывает, — это простое чтение программки.

Фируза Тагиева (7 лет), Азербайджан — Смоленск (фортепиано), Наина Бунова (7 лет), Казахстан — Ростов-на-Дону (скрипка), Наира Давтян (16 лет), Армения — Переславль-Залесский (вокал), Аркадий Казарян (18 лет), Нагорный Карабах — Ростов-на-Дону (народные инструменты), Ирина Кан (11 лет), Узбекистан — Саратов (вокал).

Это — маршруты жизненных катастроф. Маршруты покореженных судеб. Бежали, чтобы спасти семью (мать — армянка, отец — азербайджанец). Уходили от безработицы, нищеты. Бежали от войны. Была еще одна причина — русский язык. Когда началось притеснение языка, многие родители пришли в отчаяние от одного сознания, что ребенок окажется вне языка Толстого и Пушкина.

Родители девятилетнего Никиты Зарубина оставили Душанбе в разгар войны. Ни хлеба, ни воды. Грабеж, насилие, безработица. Покидали отчие места на военном самолете. Вещи разложили на крышке цинкового гроба — жена офицера увозила труп мужа в Украину.

Где высадили (в Воронеже), там и остались. Первое, что спросили чиновники: «Почему Сибирь не заселяете? Туда и отправляйтесь».

Вот что открывается в рассказах мигрантов: как правило, бедолагам помогали простые люди. Да, именно так: когда не было работы, приносили еду, звали помыться, одежду давали. Так было и в Свердловской, Смоленской, Белгородской областях…

Они поименно помнят всех, кто им помог. Каждого. Имен чиновников не вспоминают. Ни одного.

Многие до сих пор снимают жилье, живут во времянках. Не забудут унизительную процедуру получения гражданства. Переселенка Людмила Бабушкина говорит, что сейчас «железный занавес» из бюрократов непробиваем: «Если бы вы знали, какие люди просятся в Россию. Понимаете, русский не может вернуться на историческую родину. Как правило, у русских нет денег, чтобы купить гражданство. Взятки — немыслимых размеров».

Что-то было на том фестивале такого, отчего першило в горле постоянно.

Ну хорошо! Дети! Это всегда трогает.

Да нет же… Что-то другое…

Поделилась беспокойством с членом жюри композитором Юрием Крылатовым.

— Я бываю на многих детских конкурсах и должен вам сказать: попса правит бал. Дети подражают попсовой тусовке. Портится голос, вкус. Здесь даже эстрада другая. Я долго думал, в чем дело? Понимаете, все пережитое этими детьми привело их к точным критериям в искусстве, к жизненным ценностям. Они осмысливают любое движение, звук, слова. С этим редко встречаешься даже у профессионалов.

…Ярослава Роганина (Грузия — г. Шебекино, Белгородская область) я спросила: когда семья покинула Грузию?

— Когда я был в животе у мамы…

Он пел сложнейшую «Балладу о красках»… Музыкант из Смоленска Ирина зашлась от восторга. «Дело не в голосе, у мальчика редкая для нашей сцены словесная интонация. Он пропевает слово и все, что за ним стоит».

Ему 13 лет. И никакой подростковой ломки. Жизнь всерьез. Музыка всерьез.

Где же берут они душевные силы, чтобы следовать главнейшим постулатам творчества?

В горниле подлинного искусства личная драма не исчезает. Ее дыхание вы чувствуете в каждом звуке, но было то, что называется преображением — сложнейший перевод трагического в духоподъемное. Какой внутренний акт должен состояться, чтобы мы стали свидетелями этого преображения?

Одна чеченская мама сказала: «Я не хотела, чтобы сын стал бандитом, пусть учится петь». Родители спасали своих детей, уводя их в мир серьезного, подлинного, для постижения которого требуется усилие. Усилие быть человеком.

Лидия Графова конечно же собирает осколки империи и восстанавливает ее в том единственном пространстве, где мы снова братья и сестры: в творчестве.

Когда Георгий Гонашвили (Грузия — Абхазия — г. Саратов) запел грузинскую народную песню, Тамрико Дудуния, сидящая рядом со мной, окликнула свою маму. Земфира — абхазка. Мама, заливаясь слезами, показала дочери большой палец, что означает только это: «Это мы — Грузия! Мы снова вместе». Потом Земфира скажет: «Кому же в голову пришло писать через тире Грузия — Абхазия?».

Где у мигрантов Родина? Где их терра, принадлежность к которой многое определяет не только в характере, но и судьбе человека? «У территории есть формула, у места — гений», — сказал философ.

Если правда, что человек постигает сущность места той частью своего существа, которая не подвержена изменениям, то что же происходит с ребенком, когда он, сорвавшись, покидает это место, не успев приблизиться к пониманию сути жизни.

Людмила Бабушкина спрашивает: «Знаете, что такое для нас родительский день? Что это значит, когда мы не вернемся к могилам предков?». А где родина ее внука Николая Зарубина, который поет «Катюшу», но все равно числится в мигрантах? Гений не возникает вне места. Это закон.

Лицо ребенка сразу меняется, когда задаешь вопрос о родине.

Георгий Гонашвили:

— Я знаю, что у папы и мамы родина — Грузия. Возможно, они когда-нибудь туда вернутся. Про себя я ничего не знаю. Часто чувствую себя русским. По языку, культуре, образу жизни.

— А по городу, в котором живешь?

— Не знаю... Иногда напоминают о моем происхождении. Но сейчас я могу ответить. Раньше было больно.

Георгий — титулованный человек. Награжден знаком «Надежда губернии» и премией мэра Саратова.

…Аркадий Демидов (Азербайджан — хутор Ольгинское). Мама — армянка. Отец — русский.

— Меня подводят мои брови. Они срастаются, и тогда милиционеры меня принимают за кавказца. Что я только не делаю. Подбриваю, причесываю. А они: ты грузин? Никак не верят. И почему брови так растут? Вы не знаете?

Но…

Замечено, что современный человек не распознает, где Бытие, где Жизнь. Так вот, у мигрантов — огромная тяга к праосновам жизни, которые и выводят человека к Бытию. К песням, которые не просто порождены жизнью, но сопровождают человека в самых сакральных актах бытия: рождение, свадьба, смерть.

Беженка из Казахстана Мария Тихонова поет вятские обрядовые песни с голосовой виртуозностью того времени, когда природа и искусство были неотделимы.

Часто слышу от этих детей: кому мы нужны? Этот вопрос неожиданно возникает даже в те счастливые минуты, когда, казалось бы, пришел успех. Они готовы к обретению России как Родины, но не могут быть уверены в своей безопасности — базовом чувстве, которое определяет самостояние человека. Многие не знают родного языка или забывают в силу обычной невостребованности.

Армяне из Свердловской области радуются, что у них открылась воскресная армянская школа.

— А почему ты не читаешь стихи Аветика Исаакяна или Шираза? — спрашиваю Самвела Мурадяна. Ему 13 лет.

— Не знаю, — говорит Самвел и с тревогой смотрит на маму, которая зашлась в кашле.

Отношение детей и родителей — это особая тема. Однажды возникшая тревога потерять друг друга со временем ослабевает, но навсегда не уходит. Она как больной нерв. Многие семьи без отцов — мужчины оказались в экстремальной ситуации слабее. Одни — спились, другие — умерли, третьи — покинули семьи.

— Беда не может защитить ребенка, что остается делать? — говорит мама не то в оправдание, не то в порицание.

Есть одна фундаментальная потребность детского организма: потребность самоидентификации. У мигрантов она обострена до крайности. Потребность ощущать свою жизнь не как разрозненные фрагменты, а как некую целостность. Как некий Смысл. Они часто говорят: «Так сложилась моя судьба. Так получилось. Так распорядилась жизнь». Есть попытки сопротивляться ходу вещей.

— Почему джазовое пение? — размышляет Ирина Кан. Двенадцатилетняя кореянка, бежавшая из Узбекистана за русским языком.

— А потому что там импровизация. Жизнь мы не можем изменить. А в джазе можно создать новую жизнь. Прямо по ходу пения.

Можно только предположить, какой труд стоит за этими отчаянными попытками изменить незадавшуюся жизнь.

P.S. Попытки наложить табу на некоммерческие общественные организации могут свести на нет надежды переселенцев. Но это отдельная тема.