НЕДОЧИТАННЫЙ ПУШКИН

СТАРОДУМ

Радость (отчасти ностальгическая) последних дней января: театр Марка Розовского отпраздновал тридцатилетие мюзикла «Бедная Лиза» — а я и видал его три десятка лет назад, еще в БДТ, где в роли Эраста блеснул мой друг Владимир Рецептер....

Радость (отчасти ностальгическая) последних дней января: театр Марка Розовского отпраздновал тридцатилетие мюзикла «Бедная Лиза» — а я и видал его три десятка лет назад, еще в БДТ, где в роли Эраста блеснул мой друг Владимир Рецептер. Теперь — директор и основатель Пушкинского театрального центра в Санкт-Петербурге, заводила фестиваля — тоже театрального, тоже Пушкинского, — в одиннадцатый раз прошедшего в Пскове. О чем, собственно, и пишу.

«Бедная Лиза», однако, пришла на ум не ради этого совпадения. Повесть Карамзина, оставшаяся на слуху больше своим заглавием, для читателя, что делать, умершая и взбодренная прелестным спектаклем Розовского с помощью травестирования (вкупе, что важно, с почтением и любовью), — не аналог ли она того, как воспринимается ныне и какими средствами реанимируется Пушкин? Даже он.

Не зря ведь на фестивале были жесткие споры насчет «Онегина», сыгранного театром из Великого Новгорода (ежели, мол, современная молодежь способна воспринимать пушкинский текст лишь на свой цинический лад, не лучше ли ей обойтись вовсе без Пушкина?), и «Онегина» же на эстонском, в исполнении таллинцев, также оспоренного, хотя лично мне симпатичного. Как, скажите, без помощи иронии — уже хорошо, что беззлобной, — освободиться от школьной затраханности обязательной классикой?

Так-то оно так, но, выходит, и здесь никуда без пародии и насмешки? Печально вспомнишь пророчество умной Нины Берберовой: Пушкину не перейти живьем в ХХI век...

Итак, о фестивале. При скудности средств, отпускаемых на культуру, его география продолжает впечатлять. Не приехали по безденежью иркутяне, зато были плюс к упомянутому воронежская «Капитанская дочка», дзержинский (Нижегородская область) «Пир во время чумы», зеленоградский «Анджело». И — дивные рижские школьники во главе с Людмилой Шевченко (некогда одной из лучших актрис легендарного ТЮЗа, руководимого Адольфом Шапиро, уничтоженного Раймондом Паулсом) с «Барышней-крестьянкой».

Коли так, есть и город-лидер? Есть, есть — и вот до чего довели нашего брата, если и тут мерещатся обвинения в приспособленчестве. Да, он, город Петра и Путина. Лидер и по количеству, и по качеству, начиная сценами из «Годунова», сыгранными Кириллом Лавровым и Валерием Ивченко «ан фрак», что, как случается, выявило живой смысл диалогов. За лавровским Пименом — личные биография и судьба («Недаром многих лет свидетелем Господь меня поставил...»), а у Ивченко царь Борис... Да именно что живой, кровоточащий, раздавленный сознанием, сколь непосильна ноша власти; сознанием, постыдно редко посещающим российских владык.

А Белокаменная... Ох! Она-то была хуже всех, потому что не бывает что-нибудь хуже оперетты «Леди Акулина», которую показал театр «На Басманной». Мой московский патриотизм, правда, утешается тем, что картина переменилась бы, если бы Петр Фоменко привез, как обещал, да не смог, «Египетские ночи».

Так или иначе — фрагменты, фрагменты. Извлечения из «Онегина» или «Бориса». Прав, значит, критик Александр Соколянский, сказавший на заседании «творческой лаборатории» о «кризисе широкоформатных спектаклей»?

Не знаю. Но что до нашего фестиваля, он нечаянно и, возможно, закономерно выстроил свой стройный сюжет.

Началось отличным «лабораторным» докладом Сергея Фомичева «Незавершенные произведения Пушкина. Проблемы реконструкции», к чему незагаданно примкнул ваш покорный слуга с размышлениями насчет «Сцен из рыцарских времен», а на сцене отозвалось спектаклем по двум пушкинским отрывкам — по «Роману в письмах» и мало кому (проверено) памятной «Марье Шонинг». Наброску об уголовном деле такой далекой от нас и тем паче от Пушкина нюрнбергской мещанки: вышвырнутой из отцовского дома «налоговыми органами», изнасилованной, родившей, убившей ребенка и обезглавленной — в общем, униженной и оскорбленной: как здесь предсказывается Достоевский! То и другое играют третьекурсники Петербургской академии театрального искусства (курс неугомонного Рецептера), и играют прекрасно. Являя — кто меньше, кто больше — не только наживаемое мастерство, но нечто более редкостное: постижение природы чувств пушкинских персонажей, пушкинских этики и эстетики, того, что, кажется, навсегда утрачено нами... Хотя, глядя на этих мальчиков-девочек, тянет сказать не «кажется», а обнадеженное «казалось».

Но тут уж позвольте чуть-чуть — о помянутых «Сценах из рыцарских времен». О вещи, будоражащей как раз своей пророческой незавершенностью.

«Единый план «Ада» есть уже плод великого гения». Сказано — Пушкиным — о Данте, но как бы и о себе, ибо план — при условии, что набросан именно гением, — бывает, дает возможность самому гению заглянуть туда, куда не дотянется вещь завершенная.

Так вот, «Сцены...». История Франца, поэта, собрата, которому Пушкин как-никак уступил свой шедевр «Жил на свете рыцарь бедный». История, чей сюжет — пунктирная череда поворотов и переломов: герой, тяготясь низким происхождением, поступает на службу к рыцарю; за неосторожно явленную влюбленность в знатную даму изгнан из замка; возглавляет с отчаяния бунт вассалов; пожизненно обречен на заточение.

Этакая — вроде бы — скороговорочка. «Скорость пушкинской мысли», «скоропись духа», когда не до психологической детализации, когда поспеть бы высказать наиглавнейшее. «Золота мне не нужно, я ищу одной истины. — А мне черт ли в истине, мне нужно золото». Диалог-формула на алгебраическом уровне, голая суть временного союза и всегдашнего противостояния «интеллигента» — алхимика Бертольда и его «спонсора» — буржуа.

Положим, о «скорости», о «скорописи», о «скороговорке» на фестивале было говорено не в связи со «Сценами»...», а о Леониде Мозговом, читавшем-игравшем Пушкина без столь привычной упоенности роскошью стиха. Сначала — первую главу «Онегина», представленную как внутренний авторский монолог, зафиксировавший глубоко драматическое душевное состояние, которое надо было избыть именно подобным манером — показательным легкомыслием, блистательной говорливостью («забалтываюсь донельзя» — пушкинские слова). Затем — «Моцарта и Сальери» (режиссура Александра Сокурова) и прихотливую композицию из стихотворений Пушкина.

Не уверен, что это мое признание заменит рецензентский анализ, но я постыднейшим образом вдруг заревел, захлюпал, сострадая гибели Моцарта («Птичку жалко!» — постмодернистски ерничаю, защищаясь от насмешки над повышенной возбудимостью), да так и проплакал на протяжении всей композиции. Стыдясь, скрывая, пока не увидел: положив мне голову на плечо, плачет моя жена.

С чего бы? Делаю все же попытку хотя бы самоанализа: плакали — от счастья, что такое было в России, что так говорили и чувствовали, и от муки, что подобное обречено. Как Моцарт. И актерское лицо Мозгового, умевшее на экране превращаться в лица Ленина и Гитлера, в эти моменты было красиво, прекрасно, а сама «скороговорочка» современного интеллигента, оказалось, способного проникать в душу и мысли того, кто самым первым в России стал человеком именно этой породы, подавала надежду, что, как бы то ни было, мы и он пока еще соприродны. Пока еще...

Бердяев, правда, считал, что слово «интеллигент» (в его понимании — тот, кто жаждет «спасения народа, человечества и всего мира») к Пушкину, «ренессансному», творившему «от радостного творческого избытка», неприменимо. Это к Пушкину-то? К нему, прошедшему путь от Парни и Анакреона, от «Гаврилиады» к «Медному всаднику» и «Пиру во время чумы»?

Думаю, он вообще проделал — в черновом, так сказать, варианте — путь, которым после него долго шла вся русская литература.

Человек, которому повезло (общее наше везение) духовно сформироваться аккурат между 1812-м и 1825 годами, в тот исторический миг русского дворянства, когда оно было или хотя бы воображало себя истинно независимым, Пушкин открыл — собою, в себе — и постпушкинское сознание. Когда пресловутая гармония — как естественная способность соотносить несовершенства сущей действительности с собственным идеалом — начала утрачивать и утратила именно естественность; стала уже не нормой, но мучительным и счастливым прорывом к тому, что должно было бы быть нормой существования и сознания, да все более труднодоступно. Когда... Вернемся, однако, к «Сценам...» — ради простоты и наглядности.

Вот, кто забыл, план окончания. Алхимик Бертольд (Шварц!) изобретает порох. Рыцарский замок взорван. Рыцарь, чьи латы были защитой от кос и дубинок вассалов, убит пулей. Франц выходит из заточения... Хеппи-энд?

Но мало того, что, согласно плану, в символическом финале Фауст является на хвосте Мефистофеля — как ни крути, силы зла, так что безыллюзорен пушкинский взгляд на блага грядущей цивилизации. Что достается здесь Францу, поэту, и Бертольду, ученому, «интеллигенту»?

Допустим, Франц даже завоюет сердце недоступной прежде дамы — но его-то мучил комплекс неполноценности, отнюдь не изжитый.

А Бертольд? «Золота мне не нужно, я ищу одной истины». Истины! Нашел же — порох. Вещь полезную, но...

Что это? Да тот трезвый, тот открытый трагизм, который отныне станет определяющей чертой русской литературы. Литературы не ответов, а вопросов — нерешенных да и нерешаемых.

В конце концов, даже то культурное, духовное одиночество, которое сегодня переживаем мы, по крайности многие, — до нас, за нас было пережито Пушкиным, мало-помалу превращавшимся из модного кумира всей читающей публики в поэта, плохо понимаемого даже самыми близкими. Когда умница Баратынский, прочитав после смерти друга его неопубликованное, потрясенно пишет жене: можешь ли ты вообразить, чем отличаются его поздние стихи? «Силою и глубиною»! Дескать, кто б мог подумать!

Вывод, который мы всегда эгоцентрически норовим сделать для самих себя? И он подсказан Пушкиным. Как бы уродлива ни была доставшаяся нам реальность, как ни бессмысленно жестока власть и покорен «электорат», надобно жить, веря в возможность... Не обретения гармонии — нет, что недоступно, то недоступно, но в возможность обрести и не уступить свободу и самостоятельность сознания. Жить, не продолжая — куда нам! — так хотя бы дочитывая Пушкина.