Коллективное молчание

В Третьяковке на Крымском Валу открылась выставка русского живописца Константина Зефирова

Зефиров жил в первой половине XX, когда свободному художнику выжить физически почти не было возможности. Пожалуй, одна из самых светлых его картин на выставке — «Замоскворечье. Лето. Вид из окна мастерской» конца 40-х годов. И это вид из...

Зефиров жил в первой половине XX, когда свободному художнику выжить физически почти не было возможности. Пожалуй, одна из самых светлых его картин на выставке — «Замоскворечье. Лето. Вид из окна мастерской» конца 40-х годов. И это вид из квартиры, в которую в любой момент могли прийти и увести навсегда.

Противопоставлять живопись Зефирова художественным и социальным утопиям XX века уже почти нет смысла: движение времени все дальше уносит и громкий голос Максима Горького, пытающегося, кажется, заглушить шум надвигающейся бури теорией соцреализма, и крики утопающих, и возгласы верящих в грядущее счастье на земле, и тихий шепот сомневающихся. Впрочем, противостояния-то у Зефирова утопиям толком никакого не было, было скорее сосредоточенное и тихое незамечание.

Изображенные на портретах Зефирова часто отворачиваются, а когда смотрят прямо, то сосредоточенны. Вот девушка в типичной советской квартире 1935 года играет музыку Мендельсона, совершенно чуждую идеологии, и она отделена от нас массивным столом, а вот женщина накануне великого перелома смотрит в окно, повернувшись к нам спиной и почти заслонив от нас подоконник с домашним растением.

Кисть художника, собранно-экспрессивная, сосредоточенно концентрирует объем предметов и не дает им ни распасться на отдельные плоскости, ни слиться в телесно-духовном единстве.

На выставке много рисунков и портретов людей, окружавших Зефирова: крестьян, его родственников, пионеров, домработницы, пряхи, и особенно много внимательных сдержанных автопортретов — все они сосредоточенно работающие люди, делающие свое тихое дело и почти не открывающиеся ни пожирающему своих детей времени, ни эпохе, ни общественному давлению, вкрадывающемуся в мельчайшие детали советской жизни.

Они не похожи на прелестных, готовых к тонкой беседе тропининских девушек, на будущих летчиков Дейнеки, чьи лица и надежды мы безошибочно представляем по радостному полету самолета в лучах сияющего солнца, по их фигурам и жестам. И совсем не похожи на соцреалистические образы строящих будущий крестьянско-пролетарский рай. Зефирову и его героям, видимо, совсем не до громких восклицаний о грядущем счастье. Нам остается смотреть на цветы в вазочках, на старые книги, сковородки, лампы, картины, тяжелые настенные ковры — на все эти предметы быта, среди которых проходят человеческие жизни, — пытаясь расслышать того, кто не так уж и хотел говорить.

Живопись Зефирова сравнивают то с бидермейером, то с малыми голландцами, которых он очень любил, и всякий раз подчеркивают камерность его живописной манеры, сосредоточенность на своем и частном. Однако как в картинах малых голландцев порой проглядывает глубокий средневековый аллегоризм, так и в натюрмортах Зефирова есть универсальное, вечное, погруженное в шумно несущееся время и одновременно отвернувшееся от него. Кстати, название выставки — «Не мертвая натура, а тихая жизнь» — противопоставляет два возможных перевода слова nature morte на русский язык: с французского (дословно мертвая природа) и немецкого (тихая жизнь).

В картинах Зефирова на революционные сюжеты в фольклорном духе появляются большие столпотворения людей. Но странное дело, вместе они как будто молчат и, пожалуй, выглядят более одинокими, чем даже на индивидуальных портретах.