Американское

Судьба правдоискателя тяжка, вам это скажет всякий пустомеля: мы уродились в праздник дурака, наш главный символ — первое апреля, чтоб, стало быть, держаться веселей.

Но тут случились новые печали: никто из них не знал про юбилей! Они нас всех действительно читали! Расчесывали русскую паршу, боялись слишком бурного финала... И то, что я чего-то там пишу, на фоне «Новой» их не волновало: поэзия и проза — Бог бы с ней! Но я, как яйца связаны «Реновой», навеки связан некуда тесней с сидящей у меня в печенках «Новой». Один историк, истинный чудак, заветное сказать пытался слово: «Скажите патриарху...» — «Да, но как?! Он принимает только Соловьева!» —«Не может быть. У «Новой» есть ходы. Он стал на инкизитора похожим, скажите им!» (Уж в чем они тверды — так в вере, будто мы чего-то можем).

И вот, зайдя в чикаговский кабак, в уютное и чистое кружало, я думаю: «Да, «Новая». Но как она меня безумно раздражала, и раздражает, кстати, до сих пор! «Bend Sinister», как говорил Набоков. Ужель они не видят тут в упор ее наглядных, выпуклых пороков! И сам я ей не в первый раз грублю. Наш журналистский пул и так беспутен, а «Новую» я так порой люблю, что точно уж закрыл бы, будь я Путин.

Сектантство. Пафос. Много лишних драк. Гораздо строже быть она могла бы. А между тем я без нее никак, как без бесящей, но любимой бабы. Со стороны посмотришь — ад и стыд: визжит, рыдает, грубо наезжает! Легко уйти от той, что льнет и льстит. Нельзя покинуть ту, что раздражает.

О, ненависть-любовь знакома мне, на ней мой быт и нрав замешен густо... Порой боюсь, что кое-кто в Кремле питает к нам как раз такие чувства. Я от тебя не денусь никуда, моя сестра, соратница, земеля, коллега, дура, умница, звезда, родившаяся первого апреля.

Пью в кабаке постылый кальвадос, дань воздавая баттеру и бреду. Вот и ответ на частый ваш вопрос — зачем я все оттуда не уеду? Что, не зовут? Зовут, зовут, чувак, хороших мест в Америке немало ж, — однако из страны, что бесит так, я не могу уехать, понимаешь? Я ею ненавидим, но храним. Просвистанный простор ее раздетый — такой универсальный псевдоним всего, что мозг выносит в жизни этой! Бывало, в марте как-нибудь проснусь, взгляну в окно, от ярости икая, — там снег, тоска и злость. И скажешь: «Русь!» — а надо б «Жизнь». Ведь это жизнь такая! И жизнь, и смерть, и воля, и покой — без местной всей корректности хреновой — на Родине присутствуют в такой ужасной концентрации, как в «Новой». Признаться, я от этого тащусь. Возможностей вагон, эмоций веер. Ведь человек стремится к силе чувств, а не ко благу, как сказал бы Веллер. И эту злобу, чушь и холода, а также их сменяющую жижу я до того порою ненавижу, что никогда не денусь никуда.