Мне отмщение

В давние времена Вадим был лидером в нашей дворовой компании. Он умудрялся быть отличником, капитаном футбольной и баскетбольной команды школы и успешно драться со шпаной. Многие девушки были влюблены в него. Жил он в однокомнатной...

В давние времена Вадим был лидером в нашей дворовой компании. Он умудрялся быть отличником, капитаном футбольной и баскетбольной команды школы и успешно драться со шпаной. Многие девушки были влюблены в него. Жил он в однокомнатной квартирке вдвоем с матерью, и, сколько я себя помню, она всегда чем-то хворала.

Школу Вадим закончил с медалью и с первой же попытки поступил в мединститут, в который поступить без блата было почти невозможно. Женился он на третьем курсе на моей соседке Верочке. У нас с ней была любовь в девятом классе, но потом что-то надломилось, и ею вдруг увлекся Вадим. Свадьба была пышной, но детей у них не было долго. Вадим успел закончить институт – с красным дипломом, разумеется. Стал работать хирургом-травматологом в пригородной больнице и через год поступил в аспирантуру. Когда Верочка забеременела, их больше не стало в нашей компании: к преферансу, пиву и вылазкам Вадим напрочь потерял интерес. Его занимало одно: будущий ребенок. Причем непременно сын.

Вадим не бросил работу в больнице, ему даже повысили статус и оклад, успевал в аспирантуре, брался за какие-то случайные заработки, и вдвоем с Верочкой они вили уютное гнездышко в кооперативной двухкомнатной квартире, подаренной ее родителями, которые были уже пожилыми и очень хотели внука.

Все складывалось у них слишком хорошо и не могло не притянуть завистливое несчастье. И однажды оно произошло.

Как выяснилось позже, Верочка после работы зашла в павильон за продуктами. А в павильоне торговали на разлив, и там вечно отирались мутные личности. Она, похоже, слишком откровенно держала свой кошелек, и в нем была только что полученная зарплата. Поэтому на улице, за павильоном, к ней подошли двое и попросили занять немного деньжат. Она отказалась, а ей стали объяснять, что такой миловидной и ухоженной дамочке могут нечаянно подпортить внешность. И что ей надо бы больше заботиться о своем будущем ребеночке, чем о малозначащей для нее сумме.

В общем, ее стали трогать руками, она в отчаянье дала одному пощечину, и тогда ее ответно ударили по лицу и толкнули в грудь, а когда она упала, вырвали из сумочки кошелек и напоследок пнули ногой.

Верочку отвезли в больницу. Ребенок, о котором они мечтали почти пять лет, умер. Вадим весь вечер ходил по пустой квартире, иногда смотрел в зеркало на свое серое лицо. На следующее утро он позвонил в больницу и выпросил несколько дней в счет отпуска. Потом оделся и ушел на улицу. К вечеру он кое-что выяснил и наблюдал издали за долговязым пареньком, который вел себя странно: он стоял на остановке и как будто боролся со сном. Голова его клонилась вниз, как у засыпающего ребенка, и колени медленно сгибались. Паренек будто пытался сесть и заснуть, но садиться было не на что, он встряхивался и выпрямлялся, а потом снова начинал клониться и приседать, чуть не падая.

Так продолжалось долго, и стало уже совсем темно; в очередной раз встряхнувшись, паренек повел головой, удивленно озираясь, и медленно пошел к скверу. Там, в укромном месте, Вадим вышел ему навстречу и сказал: «Здравствуй, гадина». И что-то еще он ему говорил и о чем-то спрашивал, и паренек иногда отвечал, а потом Вадим махнул рукой, и скальпель точно полоснул по сонной артерии.

Дома Вадим свернул и запихал в мусорку свою куртку, на которую плеснула кровь, долго мыл руки и почему-то стонал. Потом стоял в душе и тоже почему-то стонал.

В эту ночь ему удалось заснуть, и сон был блаженным: утро, будильник звонит, медленно выплываешь из сна, хотя спать еще хочется; ну да, работа, и новый день начинается, и это хорошо. Сонная, теплая жена готовит завтрак и что-то мурлычет на кухне; умывшись, все еще спросонок, целуешь ее и кладешь ладонь на выпирающий живот – не толкается ли уже малыш? А потом в утренних сумерках идешь по дороге на работу несколько километров и слушаешь шаги свои и легкое дыхание; небо на востоке светится, и работа уже тянет к себе.

Во сне это утро не разделено на минуты, в нем времени нет, все происходит будто одновременно и наполняет тебя неведомым смыслом, и ничего в мире нет лучше этого утра…

На следующий день Вадим нашел второго; он раньше видел его – такой здоровяк, вечно ходил в камуфляже, и Вадим загодя назвал его про себя «афганцем». К «афганцу» Вадим пришел домой и позвал его на площадку поговорить. Тот вышел и закурил, а Вадим, чувствуя дрожь в пальцах и голосе, зачем-то стал рассказывать ему о том, как покупали они малышу кроватку, кукольные одежды – синие, на мальчика, как уже оборудовали детский уголок в квартире. «Афганец» долго не понимал, зачем это ему рассказывают, докурил, плюнул и сказал: да пошел ты!.. Он вообще ничего не понял. Но полоснуть его по горлу не получилось: здоровяк перехватил руку со скальпелем, и они, сцепившись и сопя, молча стали топтаться на площадке. Длилось это долго, и Вадим уже начал терять силы, но ему удалось ткнуть «афганца» в живот, и тот вскоре ослабел, и одежда его стала наливаться кровью. Вадим несколько раз еще ткнул его скальпелем в грудь, а когда тот окончательно улегся на полу и затих, уронил скальпель, сел на ступеньку рядом и уткнулся лицом в липкие ладони.

Потом уже, в тюрьме, он спасался тем счастливым сном, который научился вызывать; лишь однажды этот сон был испорчен: что-то бесформенное и жуткое возникло за его спиной, и будто голос послышался: мне отмщение… Вадим закричал: «А вот хрен тебе! Хрен!» – и проснулся.

Жена не приходила к нему в тюрьму. Два раза приезжала мать и рассказывала, что хвори одолели ее окончательно, и жизнь стала невыносимой, но она Вадима дождется, а тогда уж и помрет спокойно. Верочка оправилась, но лицом подурнела и живет в их квартире, и к ней ходит какой-то.

В последний свой приезд мать рассказала странный сон: будто пришла она в поликлинику с Вадимом, он у нее на руках, такой маленький, держится за шею. Вдруг в регистратуре говорят: «Что вы, женщина, с ума сошли? Ему надо во взрослую! Двадцать пять лет уже!». Мать посмотрела, а у Вадима лицо взрослое и лысина, он ей в глаза смотрит жалобно, и видно, что ему очень больно, но он и вправду взрослый уже, однако сидит у нее на руках и маленькими ручками за шею держится, и глаза такие печальные, будто его отобрать хотят, а он пытается обмануть всех и остаться с ней.

Сон этот очень расстроил мать, она никак не могла забыть о нем, плакала навзрыд и простилась с Вадимом так, будто навсегда. Вскоре она действительно умерла.

Года три назад он освободился. Жить стал в квартирке, завещанной ему матерью. На второй день после возвращения он дождался Верочку на улице и сказал ей фразу, которую придумал в тюрьме и тысячи раз повторял про себя: я бы принес тебе миллион алых роз, но это же – четное число! Поэтому я без цветов.

Они долго гуляли по бульвару, и Верочка рассказала ему, что у нее есть муж и маленький ребенок. Что они перед ним ни в чем не виноваты, и это совсем другая жизнь, поэтому лучше Вадиму забыть о ней навсегда. «Опять навсегда!» – вскрикнул он. А она сказала: «Но ведь ты даже в больницу ко мне не пришел тогда!». А потом испугалась так, будто он замахнулся на нее скальпелем, и все повторяла о совсем другой жизни и что муж ее ни в чем перед Вадимом не виноват.

В тот вечер Вадим впервые напился до полного беспамятства. На другой день посетил могилу матери и долго сидел там с бутылкой. Устроился на работу в больницу, но через три месяца его уволили – по собственному, добром. И дальше он стал быстро спиваться. Работал санитаром на «скорой помощи», но совсем недолго, потом грузчиком в магазине. В последнее время его видели собирающим бутылки и банки ранним утром, еще затемно. На щеке у него появился грубый шрам – последствие пьяных драк.

Единственной отрадой его был тот сон, про утро, жену и дорогу на работу по утренним сумеркам. Каждый вечер Вадим старался вызвать этот сон, вспоминал его в мелочах и лелеял и добавлял какие-то штрихи из того, что помнил в реальности; сон иногда приходил, но все реже, и часто в него вплеталась другая картинка: подъезд, окровавленная туша на ступеньках и кровь, скользящая на нижнюю площадку. Подъезд и дорога сплетались во сне и не были разбиты на минуты или часы, так что все происходило будто бы одновременно, хотя и в разных местах. Никакого беспокойства у Вадима картинка из подъезда не вызывала, и, вспоминая ее, он думал иногда с болезненным удовлетворением: мне отмщение, мне! И никто бесформенный и жуткий за спиной у него больше не стоял. Все закончилось.

В последний раз я видел Вадима возле рынка. Он стоял на остановке и как будто боролся со сном. Голова его клонилась вниз, как у засыпающего ребенка, и колени начинали медленно сгибаться. Он будто пытался сесть и заснуть, но садиться было не на что, он встряхивался и выпрямлялся, а потом снова начинал клониться и приседать, чуть не падая.

Не знаю, что я сделал бы на его месте.