Последний оракул

Советская власть приучила нас к литературному двоеверию. Мы привыкли жить с двумя наборами писателей. Одних назначали, других любили. Понятно, что они никогда не смешивались. Как говорил Довлатов, они нас не берут в литературу, но мы бы их и в трамвай не пустили. С падением цензуры первые отпали за ненадобностью. Теперь печатают то, что покупают, а покупают то, о чем говорят.

От бывшего раздвоения осталось одно исключение — Солженицын. Конечно, трудно причислить великого диссидента к официальным писателям, но ведь и к остальным авторам его не отнесешь. Впрочем, нечто подобное иногда пытаются устроить. Я как-то...

От бывшего раздвоения осталось одно исключение — Солженицын. Конечно, трудно причислить великого диссидента к официальным писателям, но ведь и к остальным авторам его не отнесешь. Впрочем, нечто подобное иногда пытаются устроить. Я как-то видел имя Солженицына в списке книг, номинированных на Букеровскую премию. Это казалось глупым и бестактным. Солженицыну нельзя ни с кем равняться. Даже не потому, что не с кем, а потому, что нечем: он принадлежит другой литературе, написанной на другом языке в другую эпоху для других читателей.

Солженицын добился всего, о чем может мечтать писатель. Я не говорю о славе, тиражах, премиях. Важнее всего, что он утвердил свое представление о роли писателя в мире. Для него писатель — посредник между Богом и человеком. Он — проводник Божьего промысла, его уста и инструмент. С таким не поспоришь. И не потому, что он пророк, которому положено, как у Пушкина, «глаголом жечь сердца людей», а потому, что ему также доступна хоть и высшая, но вполне практичная — государственная — мудрость. Солженицын еще с советских времен отводил себе ту роль, о которой мечтал Мандельштам. Поэт, говорил он, должен быть монастырем при князе, который держит его для совета. Именно так понимал свою ответственность перед Богом и историей Солженицын, когда давал советы вождям. Вопрос не в том, слушаются ли они, главное, что Солженицын был уверен в своем праве и обязанности ими делиться. В сущности, Солженицын являет собой последний пример писателя как оракула.

Именно поэтому произведения Солженицына в полной мере сможет оценить только следующее поколение, которое, уверен, заново прочтет его книги, чтобы обнаружить в Солженицыне писателя — уже не на его, а на своих условиях.