ДЕМОКРАТИЯ СТРАХА

СТАРОДУМ

Краснею при мысли: вдруг заподозрят, будто никак не остыну от скандала с Киркоровым? Но один эпизод в самом деле запомнился: уж очень наглядно демонстрирует то, о чем я собрался говорить.Читаю публикацию записи, сделанной в открытом...

Краснею при мысли: вдруг заподозрят, будто никак не остыну от скандала с Киркоровым? Но один эпизод в самом деле запомнился: уж очень наглядно демонстрирует то, о чем я собрался говорить.

Читаю публикацию записи, сделанной в открытом радиоэфире: Филя потрясен, узнав, что его осудил Илья Резник, как раз сочиняющий для него песню, и, едва того подключают к эфиру, заявляет: заказ аннулируется! После чего и начинается: «Понимаете, я Филю очень люблю, но этот случай меня шокировал… Филя не имел права подставляться… Если бы не было телевидения, все было бы проще…». То есть — валяй, хами без опаски? «…Ты кумир миллионов… Я сорвался, так как мне позвонили сразу после передачи… Я, может, погорячился. Ты меня извини… Ты знаешь, я очень эмоциональный человек… Я сожалею… Вышло так, что я негодяй…». И — почти идиллия: «Ты тоже замечательный певец… Я тоже не сдержался»…

Как представишь статуарного, величаво несущего себя Резника, единожды осмелевшего («Он, конечно, опозорил нас. Всю компанию»), но тут же в смятении заметавшегося… Смешно? Конечно. Но, знаете, по-своему и страшновато.

Чего испугался? Утраты заказа? Думаю, перебьется, зато — страх перед могущественным кланом, обуявший и поп-певцов, которые кинулись оправдывать хамство, да попросту — страх, страх. Врожденный и вновь обретаемый.

По ТВ говорит — Резнику не чета — Аркадий Вольский, комментируя слух о продаже задешево Нефтеюганска. Я, говорит, боюсь, и, зная его осторожность, жду продолжения: дескать, боюсь ошибиться, называя имена покупателей. Нет! Имена — знает, но: «У меня шесть внуков, и я хочу, чтобы они жили».

Признаюсь: не имея ни шести внуков, ни доступа к опасным секретам, и я на сей раз испытал приступ ужаса. Уж это вам не штаны от Версаче, испорченные слабящим спазмом страха перед длиннорукой поп-мафией, — хотя… Чем ничтожнее повод, тем страх, значит, тотальнее. Чем это чувство иррациональней, тем, значит, глубже проникло в структуру общества, неотвратимо ее разлагая.

Петр Андреевич Вяземский, размышляя над воспитанием сына Павлуши, заметил, как всегда, мудро: Боже упаси поселить в сердце ребенка страх. Как щука, лишь пусти ее в пруд, пожрет всю прочую живность, так он, страх, уничтожит все иные чувства. И уничтожает, добавлю. В нашем случае — то, чего пуще всего жаль: чувство достоинства, которое мы худо-бедно стали осознавать.

А утрата достоинства — не то, что утрата социальных льгот, которые можно, отняв у одних, сохранить и приумножить для других: для чиновничества, для депутатов. Достоинство утрачивается тотально, от автора песенных текстов до первейших лиц государства; уж тут-то поистине все равны. В точности как перед лицом страха.

Не бывало в истории счастливых, то есть, в частности, полноценно самодостаточных и не мучимых страхом, тиранов; самый из них нам знакомый, Сталин, говаривал, что не знает, какой из его охранников пустит ему пулю в затылок (не ошибясь по крайней мере в своей посмертной судьбе). И, по воспоминаниям Никиты Хрущева, признавался: «…Пропащий я человек. Никому я не верю. Я сам себе не верю».

Посеяв вокруг себя страх, себя-то неужто не мог защитить от него? Не вышло. И не выйдет, какой бы надежной ни казалась опора на прикормленную бюрократию и силовиков. Что же до нас, до «простых людей», до общества, то в некотором смысле новейший страх будет похуже того, что царил при Сталине. Ибо еще уродливей исказит общественную физиономию.

Тогда-то была хотя бы возможность внутренней укромной свободы у тех, кто постепенно врастал в условия тирании, приучаясь и странным образом приучившись дышать без воздуха. А ныне, с еще тлеющей памятью о поманившей, но обманувшей хрущевской «оттепели» и со свежим соблазном, когда нас опять поманили, побаловали, расслабили горбачевской «свободой» и ельцинской «демократией», — ныне, выходит, с маху пожалуйте в строгий режим с однопартийной системой, одноканальным ТВ, с единым, всех равняющим страхом?

Боюсь (боюсь, отдавая дань общему страху!), что в отличие от «оттепели», которая и сама по себе была случайным капризом погоды среди привычной российской зимы, новое разочарование окажется для страны роковым.