В казенной речи слово — тупик понятия. А нормальный человек, именно говоря, познает. (Писатель, вообще-то, только тем и занимается. Он, говоря, узнает, ч т о он говорит.) Я никогда не мог понять, как можно до сих пор не расслышать черную,...

В

казенной речи слово — тупик понятия. А нормальный человек, именно говоря, познает. (Писатель, вообще-то, только тем и занимается. Он, говоря, узнает, ч т о он говорит.)

Я никогда не мог понять, как можно до сих пор не расслышать черную, вакуумную бессмыслицу формулы: «присвоить звание Героя». (Ну, допустим, когда Леонид Ильич получал третью Звезду — он присваивал...) А «присвоить посмертно звание Героя»? Ведь полный же абсурд! Ну как можно присвоить звание? Дело подсудное. Но — не слышат.

И настоящий орден человеку можно, по-видимому, дать за то именно, что он его не ждет. Геройский поступок спонтанен. А когда это превратилось в выслугу лет, в совокупность заслуг, все стало пародией.

Кто помнит войну, помнит цену, допустим, Героя Советского Союза. Их же было мало! А потом вдруг стало много. И тогда эта звезда обесценилась.

Помню, я с одним героем разговаривал, который за афганскую войну был представлен к звездочке. Хороший мужик. Понравился он мне очень. И вдруг рассказывает, как он Героя получал...

Я не помню точных цифр, назову условные (хотя здесь само понятие «условные» звучит дико). По его словам, в эпоху афганской войны надо было 168 человек убить, чтобы тебя представили к Звезде Героя Советского Союза.

А у этого мужика на счету было только 113.

Но политрук, который представлял, говорит: «Ну ничего. Давай-ка я тебе напишу 168. Родина простит».

Язык дает такие показания! Каждый человек в речи непрерывно дает показания, а особенно тогда, когда хочет что-то скрыть.

А язык выговаривает все идеально. Советская власть рухнула, когда русский язык окончательно потерял слух, а слова — смысл и значение. Ведь вожди не просто плохо говорили. Это им мстил язык. Они были не просто неграмотны, это страшная месть изувеченного русского языка... За все.

...А в 1989-м или в 1990-м я орден получал вместе с другим человеком, которого Родина простила. Я его получал вместе с Олегом Васильевичем Волковым, моим крестным отцом. Правда, это был иностранный орден. И вручали его во французском посольстве. Chevalier des arts et lettre. Он капитан этого ордена. Я лейтенант. В общем, шевалье...

И вот стоит во французском посольстве Олег Васильевич Волков, переводчик, полиглот, писатель, сын земца, который первый свой срок провел еще на Соловках. Потом — второй... Бежал. Шел по тундре... Предали его на Урале и вернули в лагерь. Он написал свою книгу про все про это — «Погружение во тьму». И только в конце 1980-х ее издали наконец.

...Вот — стоит. Прекрасный старик, отпахавший 29 лет на Хозяина, — и вдруг он говорит слова благодарности по-французски. Так это было приятно... так красиво... И сам он высокий, стройный, красивый. Несмотря ни на что.

Так было приятно постоять рядом с ним, в лейтенантской тени.

Я стоял и думал, я молча восхищался тем, как иногда этот невнимательный, халтурный, в общем-то, очень противный мир... подлый мир... как он иногда вдруг бывает верен, как он правильно иногда выбирает, как он верно отдает должное!

И орден ему, конечно, судьба предоставила правильный. Тот самый. Chevalier des arts et lettre. Рыцарь словесности и искусств. И вот — целый орден таких рыцарей, рассеянный по Европе, по миру.

А девяностолетний Олег Васильевич Волков — того ордена капитан.

Вот русский язык! В буквальном переводе шевалье — это всего лишь конник (от «le cheval», от слова «конь» это происходит). А звучит у нас — как красиво... Мы Запад вечно либо ругаем, либо к нему подлизываемся — других вариантов нет.

От «шевалье» произошло слово «шваль». (Так же, как шаромыжник — от «cher ami»). И кавалер тоже. Так что между швалью и кавалером располагается (особенно теперь) русская попытка самоопределиться... по отношению к другим, достаточно самоопределившимся структурам. А это — всего-навсего всадник.