НЕСНЯТОЕ КИНО

КИНОБУДКА

Гостеприимный московский особняк дышит пространством будущего фильма «Анна Каренина», который режиссер затеял снимать больше десяти лет назад, да кризис сорвал проект.Жизнь XIX века крупным планом. Картины, вещи из личной коллекции...

Гостеприимный московский особняк дышит пространством будущего фильма «Анна Каренина», который режиссер затеял снимать больше десяти лет назад, да кризис сорвал проект.

Жизнь XIX века крупным планом. Картины, вещи из личной коллекции Соловьева смонтированы с реквизитом. Впрочем, реквизит — неверное слово. Материализованный в масле и акварели, шелках и кружевах, красном дереве и предметах быта запах старины. Неуловимый. Ускользающий. Или безвозвратно исчезнувший? Тогда творческое усилие Соловьева — спиритический сеанс, вызов духа.

Среди стен, слышавших Пушкина и его друзей, будто и сейчас звучат голоса… «Кити, ты не танцуешь мазурку?». «Я несчастлива?.. Я как голодный человек, которому дали есть. Может быть, ему холодно, и платье у него разорвано, и стыдно, но он не несчастлив…».

Усадебные портреты, резная мебель, конторка для письма — между канделябрами чернильница, изумительной ручной работы глобус, заточенные перья рядом с листами, исписанными каллиграфически. Кажется, только что некий безумный Акакий Акакиевич отошел от стола. Фарфоровый кувшин для умывания, круглый гостиный стол с массивной лампой, фрагменты интерьеров, египетские скульптуры. Вещи все прекрасные и замысловатые. Эскизы декораций, гравюры. На одной перспектива от Адмиралтейства к Академии наук, перспектива — вверх, к пасмурному небу… В углу — газовый фонарь рядом с брошенной на скамью шинелью.

Костюмы созданы художником Натальей Дзюбенко. Уникальные авторские работы: платья, шляпки, шитье, вуали, предметы туалета того времени. Парадный мундир Каренина, сотворенный «последней золотошвеей страны». И роковой черный наряд Анны, обшитый венецианским гипюром, расшитый черным бисером и перьями. В нем она явится на бал невольно рушить счастье Кити. Траурные перья трепещут от сквозняка.

Соловьев именует подлинные вещи, обрамленные в раму «Анны Карениной», своего рода поп-артом. Для него конец века — не эпоха русского критического реализма, а заря Серебряного века, не наступившего, но угаданного, идеи которого носились в воздухе… «Анна Каренина» — первый роман русского Серебряного века, и Толстой — первый футурист, предвестник будущих прозрений. Сам же XIX век, по Соловьеву, и есть «Анна Каренина», роман, который Набоков называл лучшим романом мировой литературы…

Для Соловьева замысел фильма — не свод идей и событий, а озон, которым необходимо напитать атмосферу. Выставка — предметно сформулированный замысел фильма. Магическая прелесть подробностей, чрезвычайно важных примет, с помощью которых окунаешься в толщу времени. Как играли в теннис, крокет, как одевались на скачки, к званому обеду, как накрывали стол (помните, у Стивы: шесть сортов водочки и столько же сыров с серебряными лопаточками, икра, селедки и ломтики французского хлеба перед супом Мари-Луиз с восхитительными крошечными пирожками, тающими во рту). Трудная сельхоздеятельность Левина. Неукоснительный церемониал русского бала. Домашнее хозяйствование Долли. В предметной реальности — тепло подлинности жизни. Красные чулки Кити на катке — точно как в журналах мод. На это и Набоков указывал: мол, в 1870-х нижние юбки и чулки предлагалось носить непременно красные или лиловые. На эскизах главы «Каток» — белая беседка в разноцветных флажках, смешанные стулья оркестрантов, брошенные пюпитры. Дама на белых коньках. Припорошенное снегом длинное платье, варежки, сверху полушубок. Рядом палевый, словно стертый сомнением Левин.

Это картины художника фильма Александра Борисова, эскизы сцен перемежаются со стилизованными фотоэтюдами молодого мастера Станислава Полнарева. А в дальней комнате чуть ли не во всю стену портрет Анны в облике Татьяны Друбич… будто бы сделанный рукой Вронского во время поездки в Италию: «Я не узнаю тебя с этими короткими волосами. Ты так похорошела. Мальчик. Но как ты бледна!».

Соловьев: «Главная героиня романа — из других, будущих времен. С точки зрения позитивизма о ней можно сказать то, что я слышу подчас от умных людей: «Какая же дрянь эта ваша Анна Каренина. Поганая баба испортила жизнь депутату. Сгубила карьеру блестящего офицера, не ставшего из-за нее генералом. Пристает ко всем — любит, не любит, плюнет, поцелует, своих детей ненавидит. Всем нагадила и в итоге бросилась под паровоз!».

Тот же проницательный Набоков заметит, что «пожилые люди в России, беседуя за вечерним чаем, говорят о героях Толстого как о совершенно реальных людях, похожих на их знакомых, будто они и впрямь танцевали на балу с Кити, Анной… или обедали с Облонским». На стенах не фотопробы — портреты. Выученные назубок герои в облике разных актеров обретают неодинаковые черты. Янковский в красном, словно пылающем гневом облачении его сиятельства Каренина с орденами и лентами. На стянутых в ниточку губах — оскорбленное чувство собственного достоинства. А рядом в шубе и котелке размякший, измученный Каренин Алексея Петренко.

Вот целый парад Вронских. В фильме его сыграет Ярослав Бойко. Пробовались все красавцы удалые: Руденский, Домогаров. Потом утвердили Безрукова (по всей видимости, не без давления «заказчика» Первого канала). Соловьев не комментирует его «замену». Но всякому ясно: какая женщина способна бросить «раритетного» Янковского… ради растиражированного сериального Безрукова? Набалованный гулена Стива Александра Абдулова (он его и сыграет). И неподалеку Облонский Ильина, гуттаперчевый и ранимый.

На роль Анны проб не было. Да и не затеялся бы с проектом Соловьев, кабы не Татьяна Друбич, в которой он видит единственно возможное воплощение героини. Сумеет ли актриса, которой присуща тихая гамма чувств, сыграть гибельную страстность? Но, судя по портретам, облик Анны угадан — «ее лицо изменчиво, как облако». Знаю, Татьяна страшно волнуется… Пусть в кинопробах с ней никто не соперничал, но в истории кино с ее конкурентками трудно соперничать: Вера Холодная и Грета Гарбо, Вивьен Ли и Татьяна Самойлова, Жаклин Биссет и Софи Марсо…

Место действия — Россия

Соловьев не стремится угнаться за подтекстами, прямыми аналогиями — борьба с коррупцией, эмансипация, ассимиляция «инородцев» — просто хочет понять, что имел в виду автор. Для него это роман о наличии в человеке совести, то есть о самой дефицитной составляющей в нашей сегодняшней жизни…

Красивые люди в красивой стране. Не утопична ли сама попытка воссоздания духа эпохи во всей ее красоте и трагизме? Соловьев снимает кино о возвращении к подлинной истории России, к сложности русского характера, к ошеломляющей эстетике. Его не интересует валовой доход до 13-года и после. Его заботит культура подсознания. На место тонких чувств и материй пришли тупые кровавые разборки. В том числе идейные. Соловьев надеется хотя бы на время сеанса в темном зале на уровне подсознания изменить ощущение ауры России, погрязшей в бандитизме и коррупции.

Он верит в величайшую силу энергии заблуждения в великом романе. В историю необыкновенной красоты и человечности — этого страдания, этой гибели. Вечную историю потерянного рая, произошедшую в одном из красивейших миров, который назывался Россией. В те самые «благородные движения души», которыми Гоголь характеризовал Нащокина, любезного Павла Воиновича, как прозвал его друг Пушкин.

Спрашиваю Сергея Александровича:

— Возможен ли диалог сегодняшнего дня с романом, с его «духовными необходимостями»? Или это крайнее противостояние?

— Конечно, противостояние. Мне хотелось, чтобы ну хоть какие-то люди, разделяющие мою точку зрения, могли зайти в этот дом и просто отдохнуть… От чудовищного базарного китчменства, в которое ринулась ныне обычная бытовая жизнь. Здесь ведь нет особенных интеллектуальных отклонений. Я думаю, любой нормальный человек измучен сейчас бытовым китчем, чудовищной телевизионной агрессией. Невозможно больше все это видеть. Причем не важно, о каком слое идет речь. Разве хайтековский слой высшей буржуазии не омерзителен по вкусу? Даже у бомжей больше и вкуса, и человеческого достоинства. Абсолютно немыслимый китчевый цирк — все эти презентации, фуршеты, гламур. Они оскорбительны для русского человека. Для России. Поскольку вот ведь какой была Россия. Мера благородства. Вкуса. Достоинства. Духовности и душевности. Отношения друг к другу. Мера сердечности. Все это ничего общего не имеет с нынешним базаром. Единственная задача выставки — возродить озоновый слой, который был нормален для России. В нем развивались свое несчастье, счастье, ужас. Но это все были человеческие страсти, а не скотские…

— Но тонкий слой исчез, испарился, пора надевать противогазы…

— Ведь вот здесь вам дышится? А если мы все возьмемся… Для этого нужно элементарное усилие человека не быть свиньей. Не принимать внутренне навязываемые нам скотские условия и формы жизни. Не принимать в принципе взбесившегося китча…

Фотоэтюды Станислава ПОЛНАРЕВА