Ленск сегодня — как всероссийская ударная стройка имени князя Потемкина. А люди — ничего, живут От наводнения в Ленске пострадали более 30 тысяч человек, то есть все. В район стройки переброшены уже более восьми тысяч строителей. К концу...

Ленск сегодня — как всероссийская ударная стройка имени князя Потемкина. А люди — ничего, живут

От наводнения в Ленске пострадали более 30 тысяч человек, то есть все. В район стройки переброшены уже более восьми тысяч строителей. К концу сентября, когда здесь уже будут морозы, а Лену оденет лед, более трех тысяч семей должны въехать в новые дома, еще пять с половиной тысяч — в отремонтированные квартиры. Судя по рапортам, работа кипит. Если верить своим глазам — тоже. Успеют ли? — вот в чем вопрос. Но виноватых уже ищут...
П ервый дом в Ленске сдавали с оркестром, но без Шойгу. Не оркестр, правда, а оркестрик из пропитого барабанщика и двух трубачей вразнобой, зато лихо играл туш, когда вручали ключи ветеранам войны с гроздьями медалей на мятых пиджачках. Бабка Вера, жена одного из ветеранов, стояла рядом со мной под зонтиком и рассказывала, как ее дед, вскарабкавшись на крышу своего деревянного домика, вынул из-за пазухи кошку Лизку и горсть медалей, закутанных в кухонное полотенчико. Это все, что они спасли в ту майскую ночь, когда третья волна накрыла Ленск.
Вообще-то о наводнении город предупредили заранее, и вторую волну баба Вера и ее дед счастливо переждали на крыше все с той же Лизкой, кастрюлями, медалями, теплой одеждой и деньгами, скопленными на собственные похороны. Вторая волна оказалась несерьезной. Сыграли отбой, слезли с крыши, ну и ее дед по такому случаю принял рюмашку, мол, счастливо мы с тобой, Верка, отделались. И тут...

...П редставитель местной администрации рассыпался в благодарностях МЧС. Четырехэтажный, оштукатуренный в нежно-розовый цвет, дом построили за полтора месяца. Стеклопакеты на окнах придавали солидность словам выступавших. Я порадовалась за бабу Веру. Старость, мол, будет доживать в нормальной квартире в новой доме. Государство-то не обмануло на этот раз.
— Ага, — сказала тетка за спиной. — Не обмануло, пятнадцати лет не прошло, как дом этот достроили-таки.
— То есть? — не поняла я.
— Ну сами посмотрите. Видите соседний блок, люди там уже несколько лет живут. Да не смотрите вы, что выглядит, как новый, это его после наводнения покрасили. А в 98-м подвал затопило — пол вскрывали, сушили несколько месяцев и заново доски стелили. В этом году — по второй этаж вода поднялась...
— Так его уже два раза топило? — спохватилась баба Вера.
— Ну да, тут перегородки сменили, полы настелили, обойчики поклеили дешевенькие. Да и вообще, пока капстроительство не заморозили, в этом блоке планировалась поликлиника, а не квартиры вовсе. Да сами увидите...
Стали перерезать торжественный красный бант, и какая-то новоселка выпустила на порог подъезда черно-белую кошку. Кошка запищала отчаянно, шарахаясь от фотовспышек, софитов, и рванула на улицу. Ловкий генерал МЧС схватил ее за хвост и по-военному решительно швырнул к дальней стенке подъезда. Кошка помчалась по лестнице, и довольная толпа повалила за животным осматривать первый ленский новострой.
Длиннющий коридор, по сторонам которого двери, двери... Двери тоненькие, фанерные. Прихожей практически нет, направо — комната, налево — туалет, прямо напротив входной двери — кухня. Вид из стеклопакетов — на местный морг.
Нет, возможно, это очень хорошее жилье, по крайней мере из окон точно дуть не будет, только вот ветеран Отечественной и его старушка походили по однокомнатной квартирке и застыли в неуверенности.
— Отказаться, чай...— протянул растерянный дед. — Верка, ты как?
В квартиру ответом на вопрос ворвалась какая-то административная тетя.
— Если отказываетесь, то ключи мне сразу же сдайте. Другим отдам...
Я вышла на улицу.
— Эй, девушка! — окликнули меня.
Эмчеэсовец Андрей предлагал мне прокатиться вместе с генерал-лейтенантом МЧС по стройкам Ленска.
Генерала звали Сергей Семеныч. Он сам сел за руль фирменного эмчеэсовского джипа, маленького роста, худенький и лицо в шрамах. Я спросила: «В Чечне воевали?»
— Что ты! Я на гражданке воюю... В Чечне мой однокашник Квашнин воевал, теперь начальник Генштаба, знаешь его?
— Значит, и главком Куроедов — тоже ваш однокашник по академии. Знаю, они вместе учились.
— Так точно. Мы с ним большие друзья, привет ему передавай от меня.
— От кого передавать-то?
Генерал замялся.
— М-м-м.... Салов я, от Салова передавай.
Генерал явно стеснялся своей фамилии. Можно подумать, что Квашнин или Куроедов звучит более гордо. Я подумала, как-то очень странно получается, каждый из этой троицы при своей катастрофе: у одного — Чечня, у другого — «Курск» утонул... Выпуск в академии, что ли, какой-то катастрофический был.
А Салов тем временем говорил, что сейчас только военные в России порядок навести могут. Я усомнилась, чем только распалила Сергея Семеныча.
— Да этим жителям просто неслыханно повезло! — перекрикивая мотор джипа, горячился Салов. — Наводнение — это же их шанс вылезти из дерьма и зажить по-человечески. Да они даже убраться в собственном городе неспособны!
Стало обидно за местных, и мы немного поспорили.
— В 98-м в Ленске тоже было страшное наводнение. Людям дали по 840 рублей компенсации, и они потихоньку сами отстроились. МЧС тогда на них внимание не обратило — президентом Ельцин ведь был...
—...Да! Путин — молодец! Приехал, все и всех раскритиковал. И стройка вдруг — пошла. Вот это район Доярушка. Здесь две недели назад еще ничего не было, а уже — дома. Андрей, ну-ка сфотографируй их. Да в том же ракурсе, что и раньше, чтоб президенту наглядные, так сказать, доказательства предъявлять.
— А почему, Сергей Семенович, на Доярушку все жалуются и жить здесь никто не хочет?
— О! И ты туда же. Два часа в Ленске, а уже настучали. Да теплые тут дома, теп-лей-шие! Ну, фанера щитовая, это да. Так между ней вата-то какая, ты посмотри — теплостойкая то есть... Ну, тепло, короче, держит хорошо... Если отапливать правильно. Только ведь эти ленские сами себя заморозят-то... А ты посмотри, какая реечка! Снаружи отобъем, покрасим в салатовенький — красота. Эх, да какие дома-то задаром этим бездельникам достаются! Два месяца с ними воюем, с администрацией этой местной чертовой, — до сих пор не определились еще, какие дома под снос пускать, какие — ремонтировать.
— Я слышала, для этого из Москвы специально четыре комиссии прислали, они и должны были определять, а не местная администрация...
— Да ты на федералов-то не вали, не вали, мы тут два месяца уже сидим. Надоело все, к чертовой матери, домой хочется...
— А живете где?
— В Москве, где ж еще... Пять лет, как коренной москвич...
Мы проехали с генералом по всем стройкам. На Чанчике-1 и Чанчике-2 стояли пока лишь деревянные скелеты будущих «теплейших» домов, на Северном — только фундамент под многоэтажки, на Транзите — алмазная компания «Алроса» проводила коммуникации по всем западным стандартам: какие-то гигантские очень симпатичные конструкции труб, не лопающихся даже в якутские морозы. Именно в домах «Алросы» в Ленске мечтают жить все. Потому что дома эти не фанерные, а рассчитаны на минус 50—60 градусов и сдавать их будут уже меблированными, с кабельным телевидением и прочими современными удобствами. «Алроса» строит для своих работников, практически для себя, поэтому — качественно. Жилье-то будет служебное. Все остальные стройки в Ленске прозвали «потемкинскими деревнями».
Строительство идет полным ходом только на двух федеральных объектах. На набережной строят из бревен, как и положено на Севере, церковь. Это единственная стройка, на которой я видела настоящий, импортный, оранжевого цвета кран. Вокруг «объекта первой важности» (так сказал генерал) — огромное количество стройматериалов, дефицит которых испытывают на всех остальных. В Ленске процент верующих не ниже, чем по России, но строительство церкви обзывают «показухой». В конце концов, церковь эту строят лет восемь, а вот, поди-ка, засуетились. Второй объект — село Новая Мурья в сорока километрах от Ленска. Здесь уже некоторые дома почти готовы, но, кроме домов, здесь больше нечего строить. Ни канализации, ни водопровода, ни коммуникаций. В Новой Мурье, как и в той, которую снесло наводнениями, люди будут сами отапливать дома (дровами — углем здесь не принято), воду носить в ведрах, туалеты и другие удобства в виде бани — естественно, на улице. То есть если православие и дойдет до Ленска и окрестностей, то прогресс — никогда. Ну нереально здесь провести элементарный водопровод.
В старой Мурье на хромом заборе пенсионерки Руфины Александровны висит табличка с надписью: «ВОДЫ». Дом стоит прямо над Леной.

Кругом вода, а пить нечего
Несколько лет в Мурью — сельскохозяйственный центр всего Ленского улуса, алмазного города Мирный и золотого поселка Депутатский — не ездила водовозка. Сейчас иногда заезжает, привозит из Ленска воду, которую в городе разливают бесплатно, а здесь — продают. На полив картошки, помидоров, теплиц с огурцами и для скота все равно не хватает, тогда таскают ведрами из Лены. И пьют ее же. Поэтому в Мурье зафиксированы случаи тифа, «огник» (стриподермия), китайская чесотка.
Лена в этом году промерзла на девять метров, практически до самого дна. И город и поселки не столько затопило водой, сколько завалило льдами — огромными, до пяти метров толщиной. Такой был гигантский ледоход и сумасшедшие, наполненные мельчайшими острыми льдинками круговороты воды. После того, как Лена спала, лед остался. В Мурье, да и в Ленске поначалу его раскалывали, растапливали и пили. Мне повезло — я уехала рано. Вспышка дизентерии только начиналась.

Без границ
«Врачи без границ» — Ира Кухарчик, Орхан Насибов, Рамиль Гутов и руководитель миссии бельгиец Эрве де Рибокурт были здесь месяц назад, сразу же после наводнения. Они приехали с гуманитаркой и все равно испытывали неловкость от своей благополучности в разоренном Ленске. Но вот загадка: через несколко дней они уже праздновали сабантуи и наряжали детей на выпускные вечера.
Ира мне сказала: ни один район бедствий еще не заражал ее таким оптимизмом. Когда врачи уезжали — чуть не плакали. А Орхана Мурья просто усыновила, даже внесла его в списки на получение дома. Он не хотел уезжать, и бельгиец Эрве, первый раз попавший в Россию и не успевший еще заразиться национальной нашей порывистостью, втайне от Иры стал отсчитывать ему десять тысяч рублей на самолет: мол, прилетишь потом, когда по Москве затоскуешь. Ирка увидела и буквально пинками затолкала Орхана в машину.
Сейчас уже ощущается усталость, как и отчаяние, оно может долго копиться в человеке, потом — что угодно: непонятный дележ государственных компенсаций, обман с новым жильем, даже обидное слово и — срыв. Тогда появляется желание все бросить и уехать, и... водка, конечно. Я попала именно в этот период.
...Дом Ани считался самым богатым в Мурье. С мансардой и голубым вычурным балкончиком с видом на Лену, на котором она любила пить чай. У этой одинокой женщины были комбайн, сеялка, веялка, трактор, которым она лихо управляла. Великое по меркам Мурьи богатство исчезло за какие-то сутки. От роскошной Аниной жизни остались только китайские занавески, которыми она когда-то торговала. В общем-то — основа ее благополучия, первоначальный капитал, так сказать. Они висят во временной хибаре, принесенной наводнением прямиком на место ее дома. Чья хибара — неизвестно, теперь в ней прочно поселился запах водки. Аня предложила выпить за племянника, вернувшегося сегодня из армии. Выпили, и она, не пожелавшая со мной сначала даже говорить (а чего тут, и правда, скажешь?), повела меня в свой дом. Он тут рядом лежал на боку, чудом сохранились лестница, которая раньше вела на второй этаж, и тот самый голубой балкончик с издевательски-изящными балясинами.
Аня, рискуя провалиться на гнилых лестницах и сломать хребет, пробиралась на бывший второй этаж. Оступилась, вывихнула ногу. Сползла, злобно хлопнула рукой по колену.
— Они насрали, видите, на мой плащ насрали!
Приехавшие восстанавливать Ленский улус гастарбайтеры сняли в Анином доме все уцелевшие светильники, зеркало, мебель утащили, видеокассеты, посуду — все, что осталось целым.
На заборах Мурьи висят тряпки, тут же валяются туфли без каблуков.
— Гуманитарка, — улыбается Альбина Новарито. — Я думаю, — качает головой Аля, — вещи ненастоящие. То есть нам прислали нормальные, а кто-то их меняет. Смотрите, сплошь летние платьица, пальто только одно, да и то детское. А нам нужны теплые вещи, и нам их шлют. Куда пропадают по дороге?
В нескольких километрах от Мурьи — деревня Бичинчи, в которой живут коренные якуты, по словам мурьинцев, страшные националисты. Мурьинцев они не любят за то, что те слишком уж обрусели. При встрече бичинчинцы и мурьинцы никогда не здоровались.

Лена затопила Мурью ночью, оставив для животных и людей гектар суши. Окруженные кольцом воды и льдов люди, коровы, свиньи, собаки... Ночь, скрежет сталкивающихся друг с другом пятиметровых айсбергов, хруст домов, мужики, как слаломисты на лодках, переправляют детей, буксируют по воде коров к лесу. Над головой кружат вертолеты МЧС, люди снимают с себя белье и машут спасателям, но нет места для посадки. У мужика, переправляющего в лодке шестерых детей и двух женщин, — приступ эпилепсии, лодку страшно качает, ее зажимают с двух сторон моторки, Соня Гуляева, мужеподобная баба, скрутила эпилептика, ему разжимают зубы, всовывают в рот молоток. Потом Соня будет оправдываться перед подругами, почему не выкинула человека за борт, рискуя их детьми.
Помощь неожиданно пришла «от заклятых». Бичинчинские лодки. Много лодок, много рук, подхватывающих, помогающих взобраться, отвозящих в безопасное, далекое от воды место. А там — хлеб, горячий чай, одеяла...
Бичинчинцы узнали о затопленной Мурье случайно — кто-то из них поехал в Ленск, да машина забуксовала как раз около не любимого ими села.
Я потом нашла этого якута, маленького, пожилого. Алексей сам не понимает, откуда у него взялись силы всунуть под колесо машины огромную доску (домкрата у него не было). Пару раз он еле справился с управлением, машину заносило на мокрой дороге, да и вода настигала. В Мурью бичинчинцы рванули уже на моторках. Мурьинцев отвозили и размещали в собственных домах, женщины встречали на пороге домов и буквально расхватывали потерпевших бедствие и целую ночь не отходили от печей — пекли, пекли хлеб, пока в деревне не закончилась вся мука.

«Ноев ковчег»
Деревне Салдыкель не помог никто. Правда, эти и в помощи-то особо не нуждались. Переселенные из Казахстана немцы, их деревня была гордостью Ленского улуса. С разноцветными палисадничками, разноцветными домами, чистенькими тротуарчиками... В Ленске я нашла несколько салдыкельцев, они рассказали, как пережили наводнение. Хотя рассказали — слишком сильно сказано, добрые улыбки и малое количество слов, не болтают, не жалуются, не откровенничают.
— Настоящие вы сибиряки! — говорю я, может, хоть на лесть купятся.
— Мы — сибиряне,— поправил меня Миша Потапов.
— А в чем разница? — не понимаю я.
— Сибиряки — это те, у кого двухметровые заборы и злые собаки.
Они готовились к наводнению заранее, за неделю вся деревня начала строить огромный плот со стенами, стойлами для коров, свиней и загородками для кур. Кому пришла в голову эта инженерная идея, теперь не узнать, — просто приняли решение на общем сходе.
Ковчег построили быстро, они вообще топорами работать привыкли с детства — лесосплавом зарабатывали. А назвал это сооружение ковчегом именно Миша в честь своего любимого бычка. Он хоть и очень верующий, но — с чувством юмора. Бычка зовут Ной. После наводнения почти весь скот Мише пришлось продать, только Ноя увез к другу в Верхнюю Нюю. Теперь скучает.
Перед наводнением они загнали скот в ковчег и, пока потихоньку прибывала вода, буксировали его на тракторе и моторках, никто из них не ожидал ночного девятого вала. Волна накрыла Салдыкель и погнала ковчег прямо на трактор, коровы, естественно, испугались, замычали, попадали, откуда-то стали вылетать куры, трактор захлебнулся... А ковчег вдруг выровнялся, и тихо закачался на воде, и даже сам поплыл, правда, в другую сторону. Успели перехватить, зацепили тросами и привязали к соснам.
И только после этого мужики рванули в деревню — там осталась слабая половина салдыкельцев. Женщины с детьми на руках, старики, собаки — все организованно сидели на крышах и ждали мужчин.
Сразу после наводнения салдыкельцы стали обустраиваться в тайге. Первым делом поставили туалет. Так его любовно строили, будто это хатон (здесь так называют скотные домики) или на худой конец баня. Построили навес, на котором Миша шутки ради прибил оторванную от чьего-то дома табличку «Ул. Ленина». Протянули через тайгу — как умудрились только — связь, подключили телефон. Таежные робинзоны даже телевизор где-то достали и смотрели новости. И вообще — такое ощущение было, будто выехали всей деревней на воскресный пикник, только вот обувь... По тайге пришлось ходить в тапочках, все ботинки и туфли, что спасли, отдали старикам и детям. Фельдшер Светлана Петровна Саенко так и проходила — на одной ноге был красный тапочек, а на другой — синий. Все, что она спасла, — это лекарства, правда, транквилизаторы и корвалол закончились очень быстро.
Старики улыбаются. Дедушка Сева смеется над гуманитаркой.
— Затопило нас, а жизнь еще лучше пошла. Еда готовая, делать ничего не нужно.
Его внучка нам потом сказала, что дед часто уходит в тайгу оплакивать дом...
Все 512 дворов затопило, и Салдыкель перестала существовать. Многие взяли сертификаты, некоторые переселятся в Новую Мурью, в другие деревни, на Чанчик-1 и -2. Желающих поселиться в новостройках — фанерных коммуналках Ленска — среди них не нашлось.

Подмоченные деньги
Недовольный Шойгу как-то бросил: «Тень Гафарова, как тень отца Гамлета, царит над Ленском». И снял его с должности. А кто такой Гафаров? Начальник строительных работ в Ленске. Теперь уже бывший, хотя и не совсем, потому что он теперь первый зам начальника. Он прожил здесь около тридцати лет и восстанавливал город после каждого наводнения.
Рафик Абиллович, во-первых, азербайджанец, а во-вторых, банкир — у него свой Лаки-банк. Что еще нужно человеку, чтобы его считали вором? Короче, московское начальство посчитало, что этого хватит...
Лаки-банк представляет собой такое же жалкое зрелище, как и любое здание Ленска, затопленное выше крыши. Стены, полы, потолки в потеках, разобранные для просушки компьютеры, неработающие факсы, безбожно врущие теперь счетные машинки для денег. Самое главное в банке — деньги. Совсем недавно их доставали из затопленного хранилища и развешивали на прищепках, как женские трусики. Только что не во дворе, а все в том же хранилище. Деньги плохо сохли, тогда Гафаров послал факс в Якутск с просьбой выслать вентиляторы. Через день прибегает к нему помощник.
— Рафик Абиллович! Там из Якутска звонят по поводу вентиляторов, спрашивают, зачем.
— Да деньги же сушить! Скажи ты этим остолопам, что мокрыми деньгами с вкладчиками не можем рассчитываться!
Помощник убежал, через пять минут вернулся.
— За вентиляторы предоплату требуют!
— Твою мать, совсем охренели! Да ты, Костя, собери мешок мокрых денег и пошли! Пускай сами их утюгом гладят.
В кабинете Гафарова духота, повышенная влажность и тихо жужжит вентилятор.
— Что, — спрашиваю, — все-таки проняло якутских коллег?
— Ага, — смеется Гафаров. — Деньги, даже мокрые, — великая сила.
Тут он предупреждает, что кабинет его может прослушиваться, берет ключи от «Газели» и, перенеся все встречи на час, забирает меня на экскурсию по городу. Все по тем же строящимся объектам, которые мне так недавно расхваливал генерал МЧС Салов.
Гафаров издерган до предела. У него в паспорте на пятой странице стоит ленская прописка, а азербайджанская национальность — на первой.
— Вот и доказывай, что не козел последний, — ругается Рафик Абилл-оглы.
— То есть вас по национальному признаку отстранили от строительства, что ли?
— Да нет, конечно, это когда нет доказательств, что ворую, да еще в строительстве пять собак съел — пол-Ленска отстроил, а снять меня нужно, тогда в ход идут слухи, национальность. Жалеют, наверное, что я не еврей — еще проще было бы.
Мы объезжаем объекты в той же очередности, что и с генералом. Правда, восторженных отзывов я от Гафарова не слышу.
— МЧС и Госстрой слишком много времени потеряли, пока нашли своих подрядчиков и поделили между ними объекты. Теперь ищут козла отпущения. Это будем мы, местные. Они ведь нас приехали жизни учить. Вот фанерные щиты и забивают стекловатой. Теплой, не спорю, но только она через пару месяцев осядет и будут пустые стены. На Транзите строят, а вы посмотрите, сколько там воды собралось уже после первого маленького дождика — это же болото! На Чанчиках — только деревянные остовы. До сих пор непонятно, сколько домов под снос, нет списков, кто будет получать жилье, а кто только ремонтировать. А от этого зависит размер компенсации — кто-то получил 50 тысяч, кто-то — 20. В этом много путаницы. И потом, этим строительством город разнесли на километры — как люди без автобусов и транспорта будут добираться с работы и обратно, да еще зимой, черт его знает. Только бы перед Путиным отчитаться.
— Вас полностью отстранили от строительства?
— От нового — да. От финансовых вопросов я сам сразу же отказался, знал, что потом своруют, а бочку будут гнать на меня. Теперь занимаюсь ремонтно-восстановительными работами. Ручаюсь собственной головой, что к зиме отремонтирую все дома в Ленске. Не в первый раз, в конце концов.
— А как ваш дом?
— А вот он, видите?
Мы проезжаем мимо порушенного микрорайончика, все дома наперекосяк, только один, светло-коричневый, с алюминиевой крышей, стоит. Это бывший дом Гафарова, он его продал два года назад — брат в Баку умер, нужны были деньги на похороны.
— Здесь только один — мой — дом остался, и в дачном поселке только моя дача уцелела. Я их сам строил.
Гафаров написал аналитическую записку Путину и Шойгу. Но отослать пока не решился: боится прослыть за жалобщика, не по-мужски это...

Стихийное действие
Считалось, что в ленском наводнении погибли девять человек и среди них был один новорожденный, который лежал на искусственном вскармливании. Но это — счастливая ошибка в официальных сводках. Надежда Иннокентьевна, зав родильным отделением центральной улусской больницы, уточнила информацию:
— Не погиб он, успели его переправить в Мирный. Почему такой слух разнесся, не знаю, а ребеночка жалко было, отказной он. У нас к отказничкам с большой нежностью относятся, мы ему питание грели в бутылочках на костре, с рук на руки передавали, чтоб все время согревать. Так что неправильная у вас информация. Этого ребенка уже успели усыновить.
Родильное отделение — самое чистое место в Ленске. То есть стерильное. Это несмотря на то, что этажом ниже и этажом выше идет отчаянный ремонт, за окнами осыпается стружка, раздаются визг пил и стук молотков. Внизу и вверху сантиметровые слои пыли, леса, летает огромными кусками старая, влажная штукатурка, капает на голову побелка.
Здесь чистые халаты, тапочки, мамы с животиками и ненавязчивый запах лекарств.
В свою квартиру Надежда Иннокентьевна попала только на десятый день после наводнения. О том, что она там обнаружила, рассказывать не хочет, вспоминает только о книгах, которые для нее все равно что для алкоголика — бутылка, и плачет.
Во время наводнения она принимала роды. Очень сложные — тройню. Такое бывает в Ленске раз в двадцать лет. Вдруг одна из медсестер ахнула и кивает в окно, а там собака плывет и в пасти держит щеночка. Больничная сторожиха Тишка недавно родила пятерых, на белые комочки смотрели как на обузу — куда их девать, вырастут, как Тишка, и будут больных облаивать. Тишка была другого мнения — она во время наводнения на доску вытащила трех щенят, их потом мужики выловили в моторку, а сама погибла. Прямо на глазах принимавших роды врачей захлебнулась. Надежда Иннокентьевна только сама стала лицом к окну, а плачущую подругу на свое место поставила. У нее нервы тогда были крепче каната.
Теперь еще крепче. Она каждый день ругается со строителями и их начальниками, которые не очень логично заявляют, что она, во-первых, не должна мешать своими советами строительству, а во-вторых, почему это она не принимает никакого участия в восстановлении больницы. Вот она и бегает каждые пятнадцать минут вниз — ругаться, и осматривать, и советовать, и выслушивать, какая она дурная баба и куда ей следует идти.
Вдруг она улыбается.
— Мне только работа и помогает. Люди ведь во время наводнения не только спасались. По Ленскому улусу сейчас зарегистрировано пятьдесят женщин с малыми сроками беременности. Ну месяца по два с половиной... Когда у нас наводнение было, посчитайте... Вы меня понимаете?

P.S.
Банальный конец, скажете? В духе соцреализма и ударных комсомольских строек? Роддом, беременные, типа «жизнь продолжается»...
Да я не о том. Я о другом: все самое важное откладывать, откладывать, и только в самый последний момент, в авральном порядке, под девятым валом и падающими соснами... Вы меня понимаете?