НАРКОМ В КОЛБАСНОМ РАЗРЕЗЕ

СПЕЦИАЛЬНЫЙ РЕПОРТАЖ

Если знаменитую, в зубах со школы навязшую триаду графа Уварова «самодержавие-православие-народность» перенести в какую-нибудь другую область российской жизни, менее, может быть, интересную и захватывающую, чем политика, но явно более...

Если знаменитую, в зубах со школы навязшую триаду графа Уварова «самодержавие-православие-народность» перенести в какую-нибудь другую область российской жизни, менее, может быть, интересную и захватывающую, чем политика, но явно более нужную для простых людей, ну, например, в область еды и питья, то за самодержавие в качестве этакого скипетра будет у нас твердокопченая колбаса; народностью, без сомнения, станет хлеб, ну а уж православию уготована роль национальной живительной влаги. «Новая газета» исследует современную триаду «колбаса — хлеб — водка». Начинаем, в канун Дня независимости России, с колбасы. Не за это ли, господа, боролись?

Анастас Иванович Микоян достоин попасть в Книгу рекордов Гиннесса как единственный большевик, увековеченный в колбасе. Микоян колбасный оказался нужнее народу, чем Микоян революционный. Ничем иным, кроме народной любви к докторской, любительской, чесночной, брауншвейгской и т.д., объяснить название, вернувшееся на комбинат после семи лет «Микомса», невозможно.

Мысли, возникающие перед посещением подобного места у всех непосвященных, предельно однотипны и унылы — крысиные лапки в фарше, собачья шерсть в колбасе.

Так вот, чтобы сразу обозначить уровень: крыс не видела ни одной — даже лысого хвоста; туалетная бумага — там, где ей и полагается быть, — в туалете, который на «Микояне» по запаху не найдешь, стульчак в кабинке не обо...анный, деревянный на резиновых черных кругляшках, а как в 5-звездочной гостинице. Кстати, давеча по телевизору как раз об этом (не о «Микояне», а о туалетах) говорил министр культуры. Узкое, говорит, место у нас в общественных местах и на предприятиях — туалеты. «Микоян» в этом смысле предельно широк.

Бойни на комбинате нет уже давно, все начинается с разделочного цеха. Там на помосте, как на Лобном месте, парит над залом рубщик Николай (Чураков). Он являет собой экзотическую смесь семейного доктора и самурая; от доктора — интеллигентное пенсне-крылышки, от самурая — меч (это, конечно, специальный нож, называемый секач, но такой устрашающий, что язык не поворачивается назвать его запросто ножом). Вздрог-взмах крылышек пенсне — и треть хряка с грохотом обрушивается вниз, на конвейер, а там уже первым стоит деликатнейший Валерий Николаевич Жгенти, чтобы отпилить на спецстанке рульку, из которой кто-то из вас, может быть, варит сейчас студень.

Благоговейный ужас охватывает всякого, наблюдающего за Николаем. Наверное, то же самое испытывал 300 лет назад какой-нибудь ярыжка (по-теперешнему пьянь подзаборная), прискакавший в драных лаптях и покоцанном зипуне поглядеть на казнь. Мощь и красота удара завораживают — правда, при условии, что перед тобой свиная туша и ничья окровавленная голова, подрагивая ресницами, не откатится аккурат к твоим ногам.

К концу конвейера вся туша разобрана и развозится в специальных металлических емкостях, называемых здесь Чебурашками (писатель Успенский, не нарушает ли «Микоян» ваши авторские права?) по цехам. А там уже выделываются колбасы, рулеты, сосиски, сардельки, окорока. Если, например, каждый день съедать что-нибудь новенькое, сделанное на «Микояне», то хватит на год и три месяца.

Одна из чудных микояновских баек рассказывает про то, как поехали двое технологов в Мюнхен и попали там на завод, где делают мюнхенские колбаски. Посмотрели они на колбаски, поели их — и захотелось сделать такие же дома. А рецептуру-то никто не рассказывает! Ну вернулись они домой — и давай маленькие опытные партии мастрячить: того побольше, этого поменьше, потом наоборот — и домастрячились. Приезжают немцы. Вот, говорят наши, мюнхенские колбаски — по микояновской технологии. Попробовали немцы и, поскольку врать во славу Родины не приучены, признали, что московские мюнхенские повкуснее будут. Вот так два технолога с «Микояна» опровергли пословицу «что русскому — хорошо, то немцу — смерть». С тех пор на «Микояне» говорят: если русскому вкусно, то немцу и подавно понравится.

А теперь я расскажу, как делаются сардельки. На носик фаршемешалки надевается длинная 16-метровая кишка (баранья или свиная), оператор (Лена или Оля) нажимает на кнопку, кишка наполняется фаршем и, закручиваясь в кольца, ложится на металлический стол. А со стола ее подхватывают четыре ловких тетеньки, каждая из которых держит в руках моток веревки, и перевязывает кишку на равном расстоянии узелками. На глазах мерзкая отрыжка фаршемешального чрева превращается в чудные сардельки. Они обвивают рамы, как виноград. Разложенная по ячейкам докторская напоминает ракетную установку «катюша». Так и слышишь: «Колбасой по врагам мясоедов — огонь!»

Честно признаюсь всем борцам с генетически модифицированными ингредиентами: я не знаю, может, и кладут, может, и вырастут у далеких потомков соевые волосы или соевые рога, в любом случае, есть большие шансы самоуничтожиться до того, а вот что точно кладут во все твердокопченые колбасы, вернее, не кладут, а наливают, — так это коньяк из больших белых бутылей, напоминающих молочные фляги.

Мясо есть вредно, надо переходить на морепродукты и овощи — но ростбиф!.. Но с хрустом лопающаяся на зубах сарделька!.. Не могу устоять!

P.S. Ну и люди эти поэты – все знают заранее, все предвидят. Это стихотворение Германа Плисецкого написано в 60-е годы.

ПЕСНЯ ОБ АНАСТАСЕ

Когда в канун великой годовщины

Вывешивают весь иконостас,

Воскликнемте, советские мужчины:

Да здравствует товарищ Анастас!

Отказывали в воздухе моторы,

Скреблись фракционеры у дверей,

А он все тем же дальновидным взором

Глядит на нас с улыбкою своей.

Глядит на нас внимательно и смело,

Всегда спокоен, все еще не стар,

Единственный избегнувший расстрела

Двадцать седьмой бакинский комиссар.

В полночный час горит и не мигает

В его окошке яркая свеча —

На сон грядущий Анастас читает

«Две тактики…» — работу Ильича.

Кто ж более его достоин песни?

Кто может лучше нанести визит?

Он всех пересидит в кремлевском кресле,

Среди портретов всех перевисит.

Когда искоренял бояр проклятых

В далеком прошлом грозный царь Иван,

То правою рукою был Скуратов,

А левою рукою – Микоян.

Когда решит правительство планеты

Признать официально марсиян,

То, надо думать, первым из ракеты,

Махая шляпой, выйдет Микоян.

P.P.S. Недавно «Микоян» получил грамоту от комбината питания Кремля.