Верное доказательство того, что наши ТВ-ведущие не видят, не слышат своих иноканальных коллег, — то, с каким первооткрывательским пафосом они твердят одни и те же стереотипы. Ладно еще, что, оседлав, никак не слезут с карамзинского...

В

ерное доказательство того, что наши ТВ-ведущие не видят, не слышат своих иноканальных коллег, — то, с каким первооткрывательским пафосом они твердят одни и те же стереотипы. Ладно еще, что, оседлав, никак не слезут с карамзинского «Воруют!», ибо россияне и впрямь не оставили этого занятия, но вот раздражающее в особенности: «Два главных вопроса русской литературы — «Что делать»? и «Кто виноват?». Вспоминается Гейне, сказавший: первый, кто сравнил женщину с цветком, был поэтом, второй — обыкновенным болваном.

И выходит: такая у нас и у нашей словесности раз навсегда заданная ментальность. Хотя если в XVIII веке автор «Недоросля» действительно верил, будто знает, что делать, то в XIX веке автор «Подростка» ставит одни вопросы.

Конечно, бывало и хуже. Вульгарнее. Но тогда по крайности находились силы над подобным смеяться. Фаина Раневская по заказу и к восторгу Ахматовой, даже при ее посильном участии пародировала эпизод роковой ссоры Лермонтова с его будущим убийцей — как это было бы в наши дни. «Ты говорил за мою сестру, что она б...?» (У Раневской Мартынов «гхэкал» по-южнорусски.) «Ну, — подыграла Ахматова. — Б.... .» — «Дай закурить. Разве такие вещи говорят в больших компаниях? Такие вещи говорят барышне наедине. Теперь без профсоюзного собрания не обойтись». (Запись Анатолия Наймана.)

Ахматова ликовала, правда, вряд ли подозревая, что перевод тех нравов, тех драм на язык советских жлобов случится буквально, — например, в шедевре этого рода, в незабвенном, во всяком случае для меня, фильме Бурляева «Лермонтов». Где злокозненность того же Мартынова прямо увяжется с именем его отца — Соломон; христианского, кстати, из святцев, так что «милый народ» тут замешан не в большей степени, чем в производстве на свет Евгения Абрамовича Баратынского. И где беседа на великосветском балу (!) зазвучит так (запись уже моя): «Смотри-ка, Мартышка просочился... Бенкендорфа вы, я надеюсь, знаете? — Ну дык!» И т.п.

Но чтобы нечто опошлить, не нужна карикатурно-курьезная крайность. Самая едкая пошлость незаметна, как радиация.

Словом, чушь. Чушь собачья — эта (якобы) зацикленность русской литературы на «что делать» и «кто виноват», изрядно (якобы) ей навредившая в ущерб внутренней свободе и тем паче «игре». Чушь — утверждение о сплошной учительности нашей классики, небескорыстно бытующее в среде самоутверждающегося доморощенного авангарда и характеризующее не Герцена и Толстого, а нынешнее убого прагматическое сознание. Но беда, что в разной степени все мы с этим согласились — тем хотя бы, что приняли защитную позу. Да, мол, наша словесность и вправду — учительская, трибуна, кафедра, зато какие высокие истины проповедовала!..

Стоп. А разве — не было? Тот же Толстой не ушел в проповедничество, Лесков не клонился к тому же, Зощенко не пожелал стать учителем? Что ж говорить о Гоголе с «Выбранными местами...»?

Но вот историк литературы Александр Архангельский, обозревая последние десять лет жизни Гоголя, отмечает, в каких обстоятельствах возникла книга назиданий. Выходят «Сочинения», где впервые являются публике раньше написанные «Женитьба», «Шинель», «Игроки», возникает иллюзия непрерывного вдохновения, и читатель не сознает, насколько драматически Гоголь замолк. Что «непрекращающаяся пытка молчанием» невыносима, и так возникает отчаянная надежда, издав «Выбранные места», одним махом вразумить всю Россию. То есть надежда могла быть и раньше, но ей мешали творческие замыслы, опережающие друг друга. Было не до учительства...

Тут скорее — соревновательность. Ревность. Самовыявление личности, слишком индивидуально гордой, чтоб согласиться с путем, выбранным для России кем-то другим. То, что будет потом и с Толстым, который в проповеди пребудет художником. Сохранит и утопическую мечтательность, и необузданное воображение, и страсть — «звериную», как сказал Бунин о «Хаджи-Мурате»; а разве публицистика Толстого-ересиарха уравновешенно-педагогична?

«...Укротителем заперта рысь на замок...» — скажет поэт, но черта с два эта рысь укротилась.

Что ж касается Гоголя, то даже (хотя — почему даже?) трагическое сожжение второго тома «Мертвых душ» — акт творчества. Акт несмирения. «Как только пламя унесло последние листы моей книги, ее содержание вдруг воскреснуло в очищенном и светлом виде... я вдруг увидел, в каком беспорядке еще было то, что я считал уже порядочным и стройным...» Или и это самосожжение объявят подобием безопасного, коммерчески расчетливого хеппенинга?

Нет. Мы, создающие репутацию великой словесности как занудливому учительству, все — совки (нелюбимое мною слово, здесь, тем не менее, неизбежное). Все не позабыли уроков Федина и Бубеннова, ибо это соцреализм узурпировал право учить-переучивать, карая того, «кто виноват».

...В 1921 году Евгений Замятин написал знаменитую статью «Я боюсь» — о том, что, если власть и ее цензура не перестанут, «как новый католицизм», гнать «всякое еретическое слово», «я боюсь, что у русской литературы одно только будущее — ее прошлое». Если б он знал, что и прошлое могут попытаться лишить будущего, — а оно, прошлое, все еще надеется дать нам... Что? Урок?! Словили на слове? Да, урок — но несмирения, остро необходимого среди нынешнего позорного безволия.