Алексей Иванов. «Дикое счастье»

Из цикла «Уральская матрица»

Вы узнаете:— о первой русской «золотой лихорадке»— о том, когда в России зародился хищнический способ хозяйствования— о глубоких исторических корнях великой криминальной революции 90-х годов XX века — о связи Ельцина с «уральской матрицей»...

Вы узнаете:— о первой русской «золотой лихорадке»— о том, когда в России зародился хищнический способ хозяйствования— о глубоких исторических корнях великой криминальной революции 90-х годов XX века — о связи Ельцина с «уральской матрицей» и демидовщиной— и о том, как рабы навязали стране свои ценности

Этот поселок переименовали в Ленинск, и тем самым словно закрыли маской его дикое, фантастическое прошлое. А до революции поселок назывался Царево-Александровским. Император Александр I посетил его в 1824 году и даже соизволил немного подолбить землю кайлом, чтобы узнать, каково это. (Помнится, Екатерина Великая спрашивала у помещика: «Голод — это как? Живот болит или просто скушно?».) Из-под императорского кайла вывалился золотой самородок весом в три кило. Государь был в восторге. Местное начальство — тоже. Поселок переименовали в честь царя, а царское кайло выставили на всеобщее любование.

Конечно, государя обдурили. Самородок ему подсунули. В народе этот самородок так и прозвали — «Подкидыш». Царь приехал на золотой прииск потому, что услышал о безумном богатстве местного месторождения, открытого британским геологом Джозефом Меджером. Меджер был прав. Долина речки Ташкутарганки, притока реки Миасса, оказалась первой в мире по концентрации золота. Оно лежало в земле полосой длиною в 8 километров, а шириной от 100 до 600 метров. В 40-х годах ХIХ века на этой полосе работало 54 прииска. Они давали по 6 тонн золота в год. Здесь бушевала «золотая лихорадка» — не хуже, а точнее, не лучше, чем на Клондайке. Те же тысячи старателей, самородки, тайные скупщики, убийства, взлеты и падения, карты, водка и ножи.

В Золотой долине Миасса перерыли каждую пядь земли. К 1842 году нетронутой осталась только земля под золотопромывальной фабрикой. Фабрику тотчас снесли к чертям. И под ней 17-летний мастеровой Никифор Сюткин откопал гигантский самородок весом в 36 кг. Самородок прозвали «Большим треугольником». Сейчас он мерцает под бронестеклом Алмазного фонда России.

А Сюткина тоже облапошили: выплатили ему разве что сотую долю стоимости самородка. Но и это были огромные деньги. И парня завертело. Запил, забуянил, закуражился — и закончил кандалами и публичной поркой. А Урал не удивился. Урал уже знал, что случилось с парнем. Этому уже было название, которое потом Мамин-Сибиряк оттиснул на своем романе: «дикое счастье».

Сначала бывал фарт — удача старателя. Самородок. Золотоносная жила или россыпь. Гнездо самоцветов. Потом приходило богатство. Иногда — баснословное. А потом начиналось «дикое счастье», когда счастливец золотил сабли городовым, усыпал площади ассигнациями, мыл коней шампанским. В финале — в лучшем случае горькое похмелье. А то и петля, пуля в висок, сума нищего, каземат.

Екатеринбург славился своими купцами-миллионщиками, сделавшими капитал на сибирском и уральском золоте. В центре города на Вознесенской горке стоит настоящий Акрополь — усадьба промышленника Расторгуева. Его дочь Мария вышла замуж за промышленника Петра Харитонова. Свадьба изо дня в день бушевала целый год. Расторгуев успел умереть, а вот жениха через несколько лет заковали в кандалы «за покушение к лиходейству». Как он закончил жизнь — неизвестно. Дворец с парком и прудом опустел.

Богатство не давалось даром. Свои миллионы промышленники наживали каторжной работой, напряжением всех сил, талантом и сметкой. В надежде на фарт люди переворачивали горы. Золото было щедро оплачено трудом, хотя и не всякий труд вознаграждался золотом. Но искатель счастья был готов приложить — и прилагал — титанические усилия. Если везло — начинался фарт. И за поворотом уже ждала вакханалия «дикого счастья», когда все, что обретено, пускается в распыл, по ветру, на причуды во всю ширь души и фантазии.

В селе Косой Брод на Чусовой старатель Василий Хмелинин нашел самородок «Лошадиная голова». Два года Хмелинин провел в кабаках, спустил все нажитое, до смерти споил любимую жену. А потом вновь взял лопату и лоток старателя. Но фарта больше не было. Старика Хмелинина прозвали «дедушка Слышко» — за любимое присловье: «Слыш-ко, братец». Дедушка Слышко сидел в сторожке на вершине Думной горы возле Полевского завода и оглядывал горизонты. Если видел пожар — бил в колокол. А вокруг старика толклась заводская ребятня. Старик рассказывал ей сказки: про Великого Полоза, про Огневушку-Поскакушку, про Каменный цветок и Хозяйку Медной горы, про оленя Серебряное копытце… Среди той ребятни был мальчик Павлик Бажов.

Фарт и «дикое счастье» распространялись не только на добытчиков золота, платины и самоцветов. Распространялись на всех. И на все времена. Нельзя сужать «дикое счастье» только на старателей. Просто золото всегда на виду.

Волшебный фарт выпал Никите Демидову — даром получить от царя целый завод! Сын Акинфий трудился на Урале как каторжный и оставил своему наследнику уже 15 заводов. Внук Никита тоже не упустил фарта. А вот дальше род Демидовых сорвался и закружил в «диком счастье». Проигрывали в карты, строили дворцы, покупали бриллианты…

В целом Демидовы на Урале в разное время владели 55 заводами. Но те, кто тащит Демидовых в уральские святцы, не вспоминают, что большевики на Урале не отняли у Демидовых ничего. К 1917 году Демидовы продали все сами. Продали просто подчистую. Шаром покати. «Дикое счастье» развеяло их капиталы. Конечно, не всякий фарт вел к «дикому счастью». Вечным укором Демидовым были Строгановы. Ведь оба этих рода очень похожи. И Строгановы, и Демидовы поднялись милостями деспотичных государей — Ивана Грозного и Петра I. Оба рода развивали горнозаводскую промышленность: солеварение — Строгановы, черную металлургию — Демидовы. Оба рода достигли предельных высот: стали графами и князьями, браками породнились с царствующим домом (и друг с другом). Но если вглядеться внимательнее, какая обнаружится разница!

Заводовладение Демидовых не представляло единого семейного комплекса. Все ветви рода были по отдельности. Когда в 1731 году Василий Демидов пожелал построить Шайтанский завод, за деньгами он обратился к дядюшке — легендарному Акинфию. Василий намекнул ему, что ведь его отец — брат Акинфия, и получил блистательную отповедь: «Моему карману брата нет!». А сын Акинфия Прокофий долго судился с братьями, отсудил Невьянские заводы, родовое гнездо, и вопреки завещанию батюшки продал их чужаку, Савве Яковлеву.

Строгановы вели себя противоположным образом. В середине XVIII века они начали терять родовые вотчины, которые уходили в качестве приданого. И в 1817 году Павел Строганов оформил майорат — институт неделимости владений. Отделить можно было ренту, дивиденды, а не землю и заводы. Так в XVI веке завещал еще Аника Строганов: «Родовые владения остаются в роду!». Но и с уже «отделенными» заводами строгановские заводы работали «в кооперации». Благодаря Строгановым на Урале сложился «сиятельный альянс» из благородных семейств Шаховских, Голицыных, Всеволожских, Лазаревых. В строгановском Усолье особняки Строгановых, Лазаревых и Голицыных стоят бок о бок.

Но Уралу важнее было даже не это. Демидовы не владели землей, а владели — посессионно — только заводами. Поэтому они первыми сформулировали и реализовали принцип «срывания вершков». Это когда при свеженьком месторождении быстро возводится завод и снимаются «сливки». А потом завод со всеми появившимися проблемами продается, кому получится, и история повторяется на новом, нетронутом месте. Такой способ хозяйствования называется экстенсивным, «количественным». И 55 демидовских заводов — это только количество, не перешедшее в качество.

А строгановские заводы вырастали на строгановских землях. И землю продать никто не мог. Поэтому Строгановы заботились, чтобы заводы работали, не закрывались. Кончалась медная руда — переходили на железную. Дорожало железо — совершенствовали доменные печи. Не могли угнаться за техническим прогрессом — изменяли социальные отношения на заводе. И первая в России фирма возникла у Строгановых в 1864 году. Ею стал завод Кын, который после отмены крепостного права закрылся бы как нерентабельный. Но став фирмой, он проработал еще 47 лет. Фарт навязал Демидовым «дикий», хищнический способ хозяйствования. А при нем заводской человек для Демидовых стал никем. Или же вором, разбойником, которого надо устрашать плетью. «Много в них лукавства и пронырства живет», — говорил о своих рабочих Акинфий. «Всех вас как раков раздавлю!» — писал своему управляющему Никита Никитич Демидов. С такими хозяевами рабочему приходилось думать о себе самому. И ковался новый человеческий тип: активный в поиске знаний и благ, ищущий удачи здесь и сейчас, готовый принять насилие над собой и применить его к другому. Человек такого типа при фарте сразу срывался в круговерть «дикого счастья».

И совсем иными получались люди из вотчин Строгановых. Строгановы были внимательными патерналистами. Заводили школы и больницы, отправляли одаренных детей учиться в столичные и заграничные заведения. За благочестивую жизнь награждали своих работников медалями. Уже в XVIII веке Строгановы ввели на своих заводах пенсии по старости или увечью. В синодике строгановской церкви в Орле-городке на помин души крестьяне записывали своих родственников рядом с господами: для Бога все были равны. Строгановский порядок вырабатывал другой тип личности. Эти люди могли сберечь и обустроить землю — но не смогли бы завоевать ее. Смогли бы устоять против «дикого счастья» — но не смогли бы вырвать у судьбы фарт. Строгановы и Демидовы — только самый яркий пример удивительной «двойственности» Урала. На Урале по гребню хребта словно бы поставлено зеркало, и чуть ли не все явления существуют в двух экземплярах. Словно в двух ипостасях. Екатеринбург и Пермь — «исторические близнецы», основанные одним и тем же деятелем — Василием Татищевым. Екатеринбург отличается от Перми тем же, чем и памятник Татищеву в Екатеринбурге отличается от памятника в Перми. Екатеринбургский Татищев — вельможный, барочный, на пару с генералом де Геннином. А пермский похож на Медного всадника, из-под которого ускакала лошадь.

На «пермском Урале», западном, — живет народ коми. На «екатеринбургском Урале», восточном, — народ манси. На западе — святой Трифон Вятский, на востоке — святой Симеон Верхотурский. На западе — «падающая» Соборная колокольня в Соликамске, на востоке — «падающая» башня в Невьянске. Торговый Кунгур и торговый Ирбит. Культовая Чердынь и культовое Верхотурье. Пожевские пароходы и тагильские паровозы. Монетный двор в Екатеринбурге и монетный двор в Аннинске. Губернатор Огарев и горный начальник Глинка. Пермские пушки и екатеринбургская броня. Более-менее точные подобия можно найти чему угодно. Вплоть до курьезов. Главный архитектор Перми — Иван Лем, а главный архитектор Екатеринбурга — Эрнст Сарториус. Фамилию Лем мы больше знаем по Станиславу Лему, писателю, у которого в романе «Солярис» один из главных героев — доктор Сарториус.

Можно оспаривать эту странную закономерность и называть местные уникальности, которым нет аналогов за хребтом. Или апеллировать к тому, что религия, этнография, торговля и металлургия не могут иметь общих культурологических свойств. Но интерпретировать — плодотворнее. И в таком случае «двойственность» Урала будет означать то, что «уральская матрица» — это нечто вроде спектра, диапазона, а «близнечные противоположности» — края спектра, границы диапазона. Например, Строгановы и Демидовы — самые яркие воплощения двух типов хозяйствования: патерналистского и фартового. И любой другой уральский промышленник находится в этом спектре ближе к одному или к другому его краю. Строгановым «не повезло». Вне Урала вообще мало кто ассоциирует их с Уралом. Даже на Урале строгановским солеварням почему-то отказывают в праве числиться среди предприятий «горнозаводской державы». Хотя в этой державе не только горные заводы, но и рудники, прииски, лесосеки, пристани, курени, гранильные фабрики. И среди шести «горных городов», учрежденных в 1834 году, был город Дедюхин, ныне затопленный Камским водохранилищем, — город солеварен. В советское время Строгановых упоминали как абстрактных вельмож, зато Демидовых гвоздили конкретно за Урал. А в постсоветское время Демидовых отмыли и потащили на постамент.

Объяснить это можно тем, что ни в советское, ни в постсоветское время строгановские принципы хозяйствования не были актуальны. А демидовские — были. Весь ХХ век на Урале — сплошная и тотальная демидовщина. Легендарная Магнитка, которая одна давала столько же металла, сколько все остальные заводы Урала, — фарт советской эпохи. А Уралмаш, завод заводов, вдруг ставший бизнесом частного человека, — фарт современности. Свобода — это возможность перемены «матрицы», а «дикое счастье» — свобода вообще от любой «матрицы». Мечтать о таком фарте может лишь тот, кто совсем не имеет свободы, кто задавлен неволей, нищетой, работой. Кому надо «оторваться» (очень удачное жаргонное словечко). Россия никогда не испытывала недостатка в подобных бунтарях. А Урал — тем более.

«Дикое счастье» легко сочетается с криминалом, с уголовщиной, ведь оно само — забвение всех законов и правил. И «дикое счастье» логично выводится из «уральской матрицы». Но корни его не только в «неволе под ружьем».

Корни «дикого счастья» в маргинальности, провинциальности самой «уральской матрицы». Уральское «чудо преображения» возможно только из того, что привнесено извне, ведь Урал — это «место встречи». Получается, что значимо и дорого только то, что «извне». Говоря по-бандитски — то, что чужое. Присвоить чужое силой — беспредел. Но став своим, оно дешевеет. Значит, его не жалко разбазарить. А это — «дикое счастье». «Диким счастьем» стали 90-е годы — время свободы от «матрицы», время «Великой криминальной революции» (определение Станислава Говорухина). Но говорить о том, что криминальный взрыв 90-х был следствием «советского тоталитаризма», то есть неволи, не совсем верно.

«Криминальная революция» выводится из советского тоталитаризма через промежуточный этап — через внедрение маргинальных ценностей. После отмены крепостного права в 1861 году не было никакого криминального взрыва, хотя было все остальное: банкротства, безработица, растерянность. Но в сознание народа крепостники не вбивали маргинальных ценностей, вот потому народ потихоньку сориентировался и начал работать, а не взял кистень и не пошел на большак.

Маргинальные ценности — это ценности рабов. Советская система исподволь внушала их трудовым людям. Внушала, когда окружала и замещала рабами. Когда потихоньку закабаляла и стирала границу между волей и неволей.

С самого начала советской эпохи Урал становится зоной ссылки, а потом и каторги. В 20-х годах — на Урале работали трудармейцы, мобилизованные на работу как на армейскую службу. В 1930 году появился ГУЛАГ и закрыл своей тенью весь Урал. В девяти свердловских лагерях, в пяти пермских и в трех челябинских было сосредоточено около миллиона человек — столько же, сколько на Урале имелось своих работников. И еще полмиллиона спецпереселенцев, рассыпанных по лесам. И депортированные народы. И военнопленные. Рабы «транслировали» и навязывали «вольным» свои ценности. Такого напора не выдержит ни один народ — и пропитается чужими ценностями, примет их за свои.

Эти ценности и «отформатировали» 90-е годы, когда власть объявила: «Тоталитаризм окончился. Всем спасибо!». И наступила свобода от «матрицы» — «дикое счастье». Его криминальный вариант — беспредел. И уралмашевские беспредельщики вошли в историю России наравне с солнцевскими. Хотя одних только маргинальных ценностей для «Великой криминальной революции» мало. Еще нужна демидовщина, то есть возведение маргинальных ценностей на уровень политики. И весь ХХ век государство кренило «уральскую матрицу» на сторону демидовских принципов и образцов — то есть приучало жить в надежде на фарт. На залежи руды, угля, нефти. А где надеются на фарт, туда вместе с фартом придет «дикое счастье».

Экстенсивная промышленность СССР, которая эксплуатировала богатства недр, а не технологии, — это фарт государства, которое вдруг по-демидовски хапнуло все недра и заводы. Рабство бесчисленных зэков — фарт государства, которое вдруг по-демидовски хапнуло целую армию бесплатных рабов — от дремучего крестьянина до академика из «атомного города». Государство было словно пьяным от «дикого счастья», пока не растрясло своих богатств, как растряс их род Демидовых. Но пока государство трясло богатствами, в подсознание народа въедалась отрава: вот так и надо жить.

Оставалось только придумать механизм «великого хапка». «Дикое счастье» и здесь давало подсказку: приватизация.

В 1702 году Петр I подарил Никите Демидову Невьянский завод. Готовый, целый, работающий казенный завод. Это, в общем, и есть приватизация.

Фарт Демидовых не мог оставить равнодушными тех, кто желал поживиться. Их время пришло в эпоху бироновщины. С подсказки фаворита, герцога Эрнста Иоганна Бирона, императрица Анна Иоанновна в 1736 году щедро «приписала» крестьян к казенным горным заводам, а потом объявила приватизацию этих заводов. Бирон успел спустить 18 предприятий. Лучшие заводы попали в руки его партнера, барона Курта фон Шемберга. В том числе и недавно построенный Кушвинский завод при богатейшей горе Благодать — самый мощный казенный завод России.

«Дикое счастье» длилось недолго. Анна Иоанновна умерла. Бурхард Миних, фаворит новой императрицы Анны Леопольдовны, сверг Бирона и отправил в ссылку на северный Урал — в Пелым. Миних не собирался менять политику, но и сам был вскоре тоже низвержен — и тоже отправился в ссылку, и тоже в Пелым, откуда ему навстречу в Россию ехал освобожденный Бирон. В отличие от Бирона, Миних прожил в Пелыме 20 лет. И «дикое счастье», и тюрьма всегда связаны одной веревочкой. А Курт Шемберг, разорив заводы, похитил 400 тысяч из казны и бежал за границу. Так закончилась вторая приватизация.

Но не последняя. Третья началась в 1754 году при императрице Елизавете. Желающие хапнуть больше не стеснялись. К раздаче в частные руки приговорили все — все! — заводы Урала, кроме двух: Екатеринбургского и Каменского. Приговорили — и раздали. В то время заводчиками и заделались графы Воронцов и Ягужинский, генералы Гурьев и Глебов. По той приватизации Полевской завод с Хозяйкой Медной горы достался безродному соликамскому промышленнику Алексею Турчанинову.

Турчанинов — исключение из общего ряда. А правилом была история вроде истории графа Шувалова. За 179 тысяч он выкупил у казны Гороблагодатский округ (с Кушвинским заводом), разорил его и за долги был вынужден вернуть в казну, а точнее — продать государству, но уже за 680 тысяч. Неудачливые владельцы не оставались внакладе. Казна обратно выплачивала им деньги за заводы, но теперь уже «по рыночной стоимости». Или же заводы покупали промышленники «со способностями» — вроде Саввы Яковлева, у которого из 22 заводов 12 были бывшими приватизированными.

Это для старателя, для бородатого купца понятие «фарт» означало «найти золотой самородок». Деятели государственного масштаба составляли себе капитал, не касаясь земли. Для них понятие «фарт» означало «приватизация». Борис Ельцин, первый президент России, вряд ли знал историю Урала. Но он был уральцем до мозга костей. Он родился в маленьком поселке Бутка Свердловской области, учился в школе в городе Березники Пермской области (в этом городе родился и Станислав Говорухин), высшее образование получил в Уральском политехническом институте, партийную карьеру сделал в Свердловске, где и стал секретарем обкома. Ельцин не вылезал за географические пределы «уральской матрицы». Думал он об Урале или не думал — он все равно вырос в уральской системе ценностей, в уральской ментальности. Разумеется, скособоченной на демидовщину.

Путь к президентству был очень непрост. Чтобы добиться этого титанического результата, надо было приложить титанические усилия. Но что может ждать уральца там, наверху, на плодах фарта? «Дикое счастье». И Ельцин обрушил в него всю страну, потому что в эпоху «Великой криминальной революции» Россия вела себя, как загулявший купец-миллионщик.

Если судить уж совсем по-крупному, то Ельцин, безусловно, желал России добра. Счастья. Но каков образ счастья в ментальности уральца? Не в уме — в ментальности. Потому что если делать по уму, то все получится, как задумано, а если делать по ментальности — то все получится, как всегда. По ментальности — это как в советском анекдоте: «Наворовал я на работе деталей, чтобы швейную машинку собрать, да все у меня пулемет выходит».

Образ счастья для уральца — это сперва фарт. Фартом для России стала приватизация. А вслед за фартом в ментальности уральца идет «дикое счастье». Им для России стали малиновые пиджаки и беспредел — «Великая криминальная революция».

Эпоха Ельцина всю Россию запихала в «уральскую матрицу». Но «матрица» эта годится только для Урала. Она не плохая и не хорошая. Она такая, какая есть. Каждый должен выбирать для себя сам: подходит она ему или нет. И не надо никого и ничего силком заталкивать в нее внутрь или выталкивать из нее наружу. «Практика счастья» всегда очень много говорит о «матрице», в которой и формируются представления о счастье. Но «дикое счастье» в народе воспринималось — и воспринимается — одновременно и с завистью, и с неодобрением. Как-то изначально ясно, что «дикое счастье» — вовсе и не счастье. Просто истерика на том месте, где должно быть счастье.

Потому что в «уральской матрице» отдельного счастья нет. «Уральская матрица» завершена и совершенна. Уральское счастье — это находиться в «матрице», в ее обыденности и повседневности. Просто жить здесь по тем правилам, которые органичны, и так, как выпало по судьбе. Быть здесь нужным и востребованным. Двигаться вверх, не отрываясь от земли. В горах это возможно. Даже в невысоких.

«Новая газета» благодарит журнал «Компаньон-magazine» (Пермь)

Алексей Иванов, писатель, автор романов «Сердце Пармы», «Географ глобус пропил», «Золото бунта», «Блуда и МУДО»… С ноября 2009 г. – постоянный автор «Новой». В начале 2010-го в эфир выйдет четырехсерийный фильм Алексея Иванова и Леонида Парфенова «Хребет России»: очерки из цикла «Уральская матрица» — пролог к фильму.