ПРОПУЩЕННЫЕ ВРЕМЕНА

БИБЛИОТЕКА

В недалеком будущем в издательстве «Эллислак» должна выйти книга Натальи Громовой «Узел». Это основанное на изучении архивных и иных материалов исследование литературного быта конца 20 — 30-х годов. Насколько серьезна и важна эта книга,...

В недалеком будущем в издательстве «Эллислак» должна выйти книга Натальи Громовой «Узел». Это основанное на изучении архивных и иных материалов исследование литературного быта конца 20 — 30-х годов. Насколько серьезна и важна эта книга, читатель может получить ясное представление из приводимого ниже авторского предисловия к ней.

Наум КОРЖАВИН

О советской литературе тридцатых годов осталась мрачная память, оттого, наверное, целое поколение литераторов выпало из объективного внимания историков. Собственно, и сами современники тех лет, чудом пережив ту эпоху, пытались вспоминать о ней как можно меньше.

Но «пропущенные» времена — своего рода роковая точка возврата, они снова и снова напоминают о себе.

Литература Серебряного века и двадцатых годов признана и оценена по достоинству. Поэты и писатели последующего поколения какое-то время продолжали думать и писать в традиции начала века. Прошлая эпоха — во всем своем многообразии — осенила и советских писателей. Еще в конце 20-х годов присутствие прежней традиции ощущалось у Багрицкого, Сельвинского, Тихонова, Луговского, Лавренева, Фадеева и даже у молодых комсомольских поэтов, хотя порой они не подозревали об этом.

Но прошлое разрушалось последовательно и целенаправленно, и даже память о нем становилась опасна.

«Разгром», «Разлом», «Железный поток», «Котлован», «Голый год», «Шум времени» — заголовки знаменитых повестей и романов двадцатых и тридцатых годов. Главная тема этих книг — Время, которое потребовало полного отречения от себя… Сначала во имя великой идеи, а затем во имя сильной власти.

Разлом прошел по человеческим душам. Что писать? Как остаться самим собой? Любить, иметь друзей? <…>

Многие драмы того поколения писателей не могли попасть на страницы книг. Пожалуй, одному только Булгакову в потаенном романе «Мастер и Маргарита» удалось рассказать историю писателя 30-х годов, вынужденного выбирать между тюрьмой, сумасшествием и самоубийством. <…>

«Искусство 20-х годов возникло из дружбы, — писал в дневнике Г. Козинцев. — Оно было неотъемлемо от дружбы. <…> Компании. Кружки. Объединения. (ФЭКС, ЛЕФ.) Потом Дома кино, худсовет. Большой худсовет. От дружбы к службе...*

С конца 30-х годов яркие личности, некогда объединенные творчеством и дружбой, стали превращаться в унылых литературных чиновников, желчных обитателей переделкинских дач, спивающихся завсегдатаев ресторанов, гонимых одиночек, связанных только случайными воспоминаниями.

<...> Почему в двадцатые годы слово «друг» звучит так же часто, как и в пушкинскую пору, и почему к концу тридцатых оно вытеснено безликими отношениями товарищей по литературным собраниям?

Герои тех лет много раз менялись местами, превращались из гонимых в гонителей и наоборот. Так было с И. Сельвинским, Вс. Ивановым, В. Шкловским, Ю. Олешей, М. Алигер и многими другими. В едином пространстве сосуществовали М. Булгаков и В. Маяковский, А. Ахматова и А. Фадеев, Б. Пастернак и Н. Тихонов; объем жизни был полон самого настоящего, подлинного драматизма. Каждый день приходилось делать выбор.

Нельзя сбрасывать со счетов и того, что большинство художников поначалу не чувствовали разрыва между временем и собой, понимание приходило постепенно, и те, кто понимал, какова реальность, и те, кто старался ничего не замечать, и те, кто считал, что они приспособились, — сидели в одной клетке под названием Союз советских писателей.

Отрывки из дневников и писем, воспоминания и рассказы — это гул голосов, позволяющих услышать многоголосие времени, почувствовать интонацию людей того поколения.

Горькая жизнь и «плохих», и «хороших» литераторов нуждается в своем описании. Увидеть ее в контексте времени на основании оставшихся устных рассказов, домашних преданий — задача, которая имеет смысл; еще можно застать современников тех лет. Остались рукописи, письма и дневники — в них след уничтоженных произведений, сломанных судеб.

Борис Пастернак, занимающий в этой книге одно из центральных мест, сострадательно называл многих из героев этой эпохи «немыми индивидами». Не потому, что они молчали, а потому, что потеряли самих себя, слились с массой.

Советские писатели занимали в течение нескольких десятилетий много «не своего» места. Отнимали воздух у других, изгнанных, непечатаемых, сосланных. Переиздавая свои тома и собрания сочинений, теснили тех, кто существовал в самиздатовских перепечатках. Для многих печатаемых, даже хороших литераторов это в конечном счете стало приговором. За последнее десятилетие произошла реакция замещения, исторически справедливая, но приведшая к очередному перекосу в понимании объема литературной жизни.

В начале тридцатых годов Сталин решает объединить писателей под общей крышей. И не только организационно — в Союзе писателей, но и в быту.

Вот как вспоминает об этом критик К. Зелинский. На встрече у Горького в октябре 1932 года, после разгрома РАППа, Сталин говорит: «…писательский городок. Гостиницу, чтоб в ней жили писатели, столовую, библиотеку большую — все учреждения. Мы дадим на это средства». Главная мысль Сталина при этом была такой: «Есть разные производства: артиллерии, автомобилей, машин. Вы же производите товар. Очень нужный нам товар, интересный товар — души людей. (Зелинский замечает: «Помню, меня очень поразило это слово «товар».)** <...>

Поначалу писателей селили в комнаты в знаменитом Доме Герцена («Грибоедове») на Тверском бульваре, начинающие пролетарские литераторы жили в общежитии на Покровке, 3. Это была еще демократическая юность советской литературы, вскоре члены творческого союза получат квартиры на улице Фурманова, а с 1937 (!) года начнется заселение огромного писательского дома в Лаврушинском переулке. Круг писателей все теснее — они толкутся в ресторане Клуба писателей, на дачах в Переделкине, коллективно путешествуют в творческих поездках, все больше убивают время на общих собраниях.

В конце тридцатых годов писательский улей жужжит почти единообразно, это уже большое и управляемое сообщество. Однако это лишь видимость. Официоз. Бытовая жизнь — с дружбой, любовью, разрывами — открывает подлинное лицо той жизни. <...>

• Г. Козинцев. Черное, лихое время. – М., 1994, с. 43.

** К. Зелинский. Вечер у Горького (26 октября 1932 года) // Минувшее. Исторический альманах. Т. 10. М. – СПб., 1992, с. 110—111.

Наталья ГРОМОВА