«Осталось только материться»

После того как глава МИД РФ Сергей Лавров, как утверждают, сказал экс-главе Форин-офиса Дэвиду Милибэнду «Кто ты такой, чтобы меня учить» — а было это, напомним, во время войны в Южной Осетии в августе 2008 года, — у англичан, как и у всех остальных европейцев, было время сделать некоторые выводы. Президент Путин в диалоге с Западом уже давно избрал агрессивно-эмоциональный тон. Самый свежий пример: «Фиг им» (Западу) — сказал Путин под камеры на пресс-конференции по итогам октябрьского саммита БРИКС в Индии, когда речь зашла о возможности смягчения российских контрмер в ответ на западные санкции. А поскольку внешняя политика у нас президентская, то ее проводники-дипломаты в изобразительно-выразительных средствах отставать не должны. Лавров и не отстает. В недавнем интервью CNN он сообщил, что в американской предвыборной кампании «слишком много кисок» в обоих лагерях («There are so many pussies around your presidential campaign on both sides»).

Чем вызваны, когда и с чего начались необратимые изменения в языке российской дипломатии — The New Times обратился за разъяснениями к доктору филологических наук Гасану Гусейнову:

Дипломатический язык в высшей степени разнообразен. Внутри переговорного процесса — один, в официальной переписке — другой, на полях официальных встреч, саммитов и т.д. — третий. Главная его особенность — тончайшая нюансировка. Это стиль коммуникации, которую проще всего уподобить кошачьей лапе — то когтистой, то мягкой. Так вот, у российской дипломатии заклинило механизм втягивания когтей в мягкую лапу.

Когда появились первые признаки сбоя?

Мне запала в память написанная по-английски формула дипломатии, которую, возможно, сам Лавров и придумал. Это было давно, еще в самом начале нулевых. Во время какой-то встречи Лавров, еще не будучи министром, написал в своем блокноте — deep, low, messy, и кто-то сфотографировал это. Если присмотреться — тут прочитывается слово diplomacy, написанное как бы на двойном «падонковском» языке, и — три эпитета того, что, собственно, представляет собой российская дипломатия: «глубоко, низко, совсем на дне». О чем в этой записи речь? Думаю, такое сочетание неизбежной истерики с грубостью — следствие осознания трудно поправимых макрополитических ошибок, которые допустило руководство РФ. Как пел Высоцкий, «осталось только материться».

---

Заголение

Только ли для нашей дипломатии характерно осознание трудно поправимых ошибок? Почему другие не грубят?

Вообще, в кризисные времена отклонения от протокола, скажем так, встречаются более-менее повсеместно. Но нужно понимать: дипломатия переходит на такой язык еще и потому, что ей, как это ни покажется странным, позволительно выходить за рамки. На дипломатическом языке это называется очень просто: заголение. Когда страна слаба и в формально-юридическом смысле, и в экономическом, ее официальные лица начинают хамить остальному миру. Сильное, уверенное в себе и уважающее себя и своих партнеров государство не станет говорить таким языком. Поэтому дипломатический мир — просто на основании разбора риторики — сразу видит, что происходит внутри отдельно взятого государства. И начинает искать обходные маневры, старается подготовиться к более крупным неприятностям.

Оказывает ли влияние Путин на лексику государственных служащих?

Конечно, оказывает. Хотя это не столько лексика как таковая, сколько расширившееся вниз представление об уместности высказывания. В любой стране несменяемый и слишком разговорчивый лидер, даже если он субъективно честен и не такой тоталитарный держиморда, как какой-нибудь Роберт Мугабе*, все же движется по нисходящей траектории. А уж после пятнадцатилетней фактической монархии другого пути у человека и быть не может. Такой лидер не может не отравлять атмосферу политической дискуссии, даже притормаживая, даже пытаясь наверстать упущенное. Он сам уже в этом и не виноват: выросло целое поколение подражателей.

«Когда страна слаба, ее официальные лица начинают хамить остальному миру. Сильное, уверенное в себе и уважающее себя и своих партнеров государство не станет говорить таким языком»

Спасение роли

В России внутри- и внешнеполитические вопросы все чаще трактуются в русле силовой политики. Означает ли это, что дипломатии априори отведена роль ее риторического сопровождения?

Да, и это результат наблюдаемых в обществе процессов. Не будь милитаризации сознания, отправились бы люди воевать в чужую братскую страну в безумной уверенности, что их там ждут и они якобы делают там что-то хорошее себе и другим? Это, на мой взгляд, дипломатия коллективного самообмана.

А как повлияли украинский и сирийский кризисы на язык нашей дипломатии? Что нового привнесли в него?

Не повлиять они не могли. Сирийская кампания, включая участие России в сражении за Алеппо на стороне правительства Асада, должны были, вероятно, хоть немного снять напряжение, вызванное кризисом вокруг Крыма и Донбасса. А получилось наоборот. Взвинченные российские электронные СМИ принялись соревноваться в политическом абсурдизме. Итог печален: Российская Федерация стала, если соединить два публицистических штампа, «больным человеком Евразии». И дипломатия, представляемая Лавровым, Чуркиным**, Захаровой***, — стала попыткой спасения роли без спасения лица. Сейчас, хотят они сказать людям, нам уже не важно, кто и что будет (о России) думать. Нам нужно во что бы то ни стало напугать как можно больше больших и малых партнеров, поселить в мире мысль, что мы — опасная и непредсказуемая сила, пусть не самая большая, но такая, что может наломать много дров в любое время и в любом месте.

Вообще, наблюдать такой отрезок истории мировой дипломатии очень интересно, такое бывает нечасто…

* Роберт Габриэль Мугабе, президент Зимбабве с 1987 года (фактический руководитель страны с 1980 года).
** Виталий Чуркин, постоянный представитель России при ООН.

*** Мария Захарова, официальный представитель МИД РФ.