Мир, Труд, Мао

«В романе Толстого “Петр I” есть замечательная фраза,—поучает корреспондента Newsweekбывший преподаватель русской литературы в Пекинском университете, а ныне 80-летний пенсионер:—“Увидев своего бывшего хозяина боярина Волкова, купец Бровкин заробел. Заробел не умом, а поротой задницей”. Вот и мы робеем задницей». Это он про культурную революцию, годовщину которой Поднебесная справила на прошлой неделе. Справила—громко сказано: в Пекине, который готовится к Олимпийским играм-2008, о событиях 40-летней давности до сих пор робеют говорить. «Все мы так или иначе живем с этим страхом и передаем его по наследству своим детям»,—объясняет профессор.

Возможно, историческая память столь крепка из-за того, что великая индустриальная и космическая держава до сих пор успешно пользуется плодами культурной революции. Компартия признала, что около 100 млн человек, приговоренных к «перевоспитанию»—многолетнему рабскому труду, перенесли серьезные бедствия—в 1981 г. ЦК выпустило на эту тему специальное решение. Давно отказались и от главной революционной цели—борьбы с буржуазными пережитками. Мало того, этими пережитками теперь увлечен весь Китай. А вот другая составляющая идеологии культурной революции—национализм и изоляционизм—по-прежнему объединяет весь китайский народ.

Начало культурной революции Мао назначил на 16 мая 1966 г.: «Люди, подобные Хрущеву, находятся с нами бок о бок, поэтому нельзя утрачивать бдительность»,—говорилось в сообщении ЦК. До этого чистки касались только партийных структур—теперь революцию предложили совершить молодежи, не испорченной «растленной буржуазной культурой и идеологией». Студенты и школьники—хунвэйбины («красные охранники») сладострастно кинулись бичевать своих преподавателей. «Недоучившимся соплякам наверняка казалось, что каждый из них—китайский Мартин Лютер,—вздыхает пекинский пенсионер-русист, работавший тогда в Министерстве народного образования.—Впрочем, вряд ли специалисты по научному коммунизму знали, кто это такой… Сначала они стали митинговать после занятий. Потом Председатель Мао приказал остановить учебный процесс, и митинги шли вместо занятий—непрерывно, часами. Они объявили, что главная добродетель—это полное подчинение Мао. Практически все преподаватели средней и высшей школы, сотрудники министерств, журналисты и писатели, многие сотрудники партийных комитетов были «подвергнуты критике».

За самим профессором «мальчишки с красными повязками» пришли в начале августа—и начали «критиковать»: «выволокли на улицу, били, плевали в лицо, надели шутовской колпак и провели по улицам, громко выкрикивая список моих преступлений». Преступления сводились к пропаганде «антинародной контрреволюционной буржуазной морали»—хунвэйбинов не смутило ни крестьянское происхождение их жертвы, ни то, что издевались они над коммунистом и бывшим командиром Народной освободительной армии Китая. «Революционный суд народных масс» вершили несколько десятков мальчишек, некоторым из них было по 13–14 лет.

Бывшие хунвэйбины до сих пор вспоминают эти дни с нескрываемой гордостью. Бывший «красный охранник», 55-летний крестьянин Лю Ган, говорит, что 18 августа 1966 г., когда свыше миллиона хунвэйбинов устроили смотр сил на площади Тяньаньмэнь, было светлейшим днем всей его жизни: «Нас было много, мы были вместе, с нами был великий Мао—красное солнце, восходящее в сердце каждого строителя коммунизма. Мы были самой сильной силой в мире и строили самую лучшую в мире страну, самое справедливое общество».

Его идейную стойкость не поколебало даже то, что многие активисты быстро разделили судьбу гонимых, и Лю Ган последовал за пекинским профессором «на перевоспитание». «Отправили вместе с семьей—конфисковали все, кроме той одежды, что на нас была, отобрали документы, дали другие имена и выслали на юг, в “трудовую коммуну для нечисти”». Сто раз в течение каждого дня надзиратели, парни в возрасте 16–18 лет, повторяли, что я еще должен заслужить право называться человеком. После 14-часового рабочего дня устраивались обязательные политзанятия: всех «воспитуемых» заставляли заучивать наизусть цитаты товарища Мао, а потом экзаменовали. Наши охранники были абсолютно убеждены, что тот, кто знает 600 цитат, вдвое образованнее того, кто знает 300»,—вспоминает университетский преподаватель, хотя примерно то же могли бы рассказать многие из оплевавших его «мальчишек».

Отпустили профессора через три года—запретили только селиться ближе 100 км от столицы. «Мне повезло,—говорит теперь он.—Например, моего друга, прекрасного писателя Лао Шэ, хунвэйбины лишили жизни». Всего хунвэйбины и цзаофани («бунтари») только в 1966 г. изгнали из городов около миллиона преподавателей, врачей, инженеров, ученых, партийных работников. Быстро стало понятно, что это перегиб—экономика пребывала в хаосе, а все госинституты, кроме армии, были разрушены почти до основания.

Но разжалованные вскоре после этого хунвэйбины тоже считают, что им повезло. «Меня выслали из столицы, и вся моя жизнь прошла в маленькой деревушке,—повествует Лю Ган.—Значит, так было надо. Меня уважают, наградили часами, моя фотография—на доске почета, а рис, который я выращиваю, помогает трудящимся нашей великой страны добиваться успехов в работе. Жалею только о том, что меня из трудовой коммуны не призвали в армию—она играла важнейшую роль в жизни Китая».

Армию культурная революция почти не затронула. Не то чтобы там совсем не было внутренних врагов—просто ей нужно было противостоять врагам внешним. Конфликт между КНР и СССР, начавшийся еще при Хрущеве, в те годы чуть не перерос в войну. К счастью, ограничились пропагандистскими битвами. «Хунвэйбин» и «дацзыбао»—эти слова так же прочно осели в лексиконе советского человека, как в конце 1980-х—«фазенда», а в конце 90-х—«дефолт». А русский фольклор обогатился шедеврами вроде «Полюбила хунвэйбина и повесила портрет, просыпаюсь утром рано—х… висит, а бина нет!».

Теперь Россию волнует разве что наплыв китайского ширпотреба да рост числа эмигрантов из Поднебесной на нашем Дальнем Востоке—Китай у нас не считают врагом. А вот китайцы, кажется, запомнили из цитат товарища Мао лишь те, что касаются отношений с остальным миром. «Железной рукой вразумим советских ревизионистов—предателей великого дела Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина!», «Разоблачим китайских последователей Хрущева! Да здравствует великий Сталин—верный друг Мао Цзэдуна, величайшего народного вождя в истории человечества!»—такими лозунгами 23 мая 2006 г. студенты философского факультета пекинского Университета Цинхуа украсили на несколько минут одну из аудиторий. В России это назвали бы флэшмобом и приняли за прикол. В Китае таким образом чтили студентов филфака, которые ровно 40 лет назад повесили там «дацзыбао» (большую настенную прокламацию, объявлявшую ректорат университета «гнездом черной контрреволюции») и поклялись «довести великую культурную революцию до победного конца».

Знатный рисовод Лю Ган—один из немногих, кто решается говорить о случившемся открыто, остальные—только на условиях анонимности. Он объясняет свое бесстрашие так: «Я маленький человек, терять мне нечего, а все лучшее в моей жизни было и закончилось 37 лет назад. Что мне сделают?» Годовщину культурной революции «маленький человек» отметил большим гражданским поступком: с небольшой группой единомышленников прибыл из своей деревни в Пекин для того, чтобы подать в ЦК Коммунистической партии Китая жалобу на «отдельные недостатки в работе ответственных товарищей, подбирающих ассортимент промышленных товаров для реализации через государственные магазины». С появлением суперсовременных торговых центров, торгующих предметами роскоши, и «новых китайцев», способных потратить пару миллионов женьминьби (официальное название валюты КНР—«народные деньги») на «роллс-ройс», ветераны культурной революции как-то смирились, но есть вещи выше их разумения. Например, продажа игрушек и детской одежды с американской военной символикой и надписями USArmy—дети, будущие строители коммунизма, не должны носить на одежде клеймо злого духа, объяснили ветераны в своей челобитной.

Похожая мотивация и у организаторов акции в университете. «Мы хотели напомнить всем народам нашей страны, что они должны руководствоваться идеями, а не стремлением купить новый холодильник»,—исповедуется Newsweekчлен группы, первокурсница архитектурного факультета Цин. Жертвы культурной революции для нее оправданны: «Существуют идеалы, которые дороже жизни отдельного человека».

Таких, как она, осталось совсем немного. Сорокалетие культурной революции, кроме крестьян-коммунаров с их петицией и идеологически подкованных студентов с их плакатами, в КНР отметили немногие: была праздничная экспозиция в гуаньдунском Музее культурной революции (существует на частные пожертвования) и выставка плакатов 1966–1969 годов на пекинской улице Люличанг.

Но вряд ли Мао спокойно спится в его гигантской усыпальнице на площади Тяньаньмэнь. Место, где сосредоточены все главные символы КНР, оккупировали сотни похожих на охотниц юных китаянок—охотятся они на туристов и предлагают им отнюдь не духовные ценности. Центр столицы будущей Олимпиады вообще похож на сплошное игровое поле, где состязаются в новом национальном виде спорта под названием «надуй иностранца и вымани у него деньги». Символы растленного общества потребления, против признаков которого боролись «культурреволюционеры», повсюду—даже вэйбины (охранники общественного порядка) стоят на посту под зонтиками с логотипом «Макдоналдс». Уличные торговцы, торговцы на блошином рынке и даже продавцы в государственных магазинах хватают европейцев за руки: «Купите Председателя Мао, сэр!»

«Что ты знаешь о хунвэйбинах?»—спрашиваю 20-летнего Фана, студента экономического факультета Университета Цинхуа. Парень с рыжими крашеными волосами за словом в карман не лезет: «Хунвэйбины были крутыми парнями. Революционеры, борцы. Молодежь Китая должна брать с них пример. Они доказали, что сплоченная молодежь—сила. Да, они ошибались, а у кого все получалось с первого раза?»

Бунтарь-теоретик тем не менее собирается сделать карьеру в бизнесе, купить квартиру в престижном районе и гонять по Пекину на «порше». «В общем, это будет жизнь Justforfun»,—смеется Фан. Пока мечты не исполнились, он тоже не унывает: с удовольствием изучает менеджмент, любит свою подружку, музыку кантри и компьютерные стрелялки. Самая классная из игр—«Третья мировая», говорит Фан. По сценарию, Желтый Дракон в ней воюет со звездно-полосатым Суперменом и бело-сине-красным Мужикменом. Долго воюет—и наконец побеждает. Кажется, это незамысловатое противопоставление до сих пор тянет в Китае на роль национальной идеи.