Эффект разорвавшейся комы

В Иерусалиме мало уголков, где любят премьер-министра Ариэля Шарона так, как на Махане-Иегуда—главном продуктовом рынке города. Стены соседних домов сплошь облеплены красочными плакатами с изображением премьера, а кривые переулочки вокруг рынка—место, где просто обязан побывать в предвыборную пору каждый израильский политик правого толка.

Весть о том, что у Шарона обширный инсульт и он, даже если выживет, в большую политику не вернется уже никогда, повергла торговцев в шок. «Я был готов голосовать за Шарона вне зависимости от того, какую партию он возглавляет, но если он уходит… В “Кадиме” [новой партии премьера.—Newsweek] я не вижу никого, кто мог бы возглавить страну. Видимо, вообще не пойду голосовать»,—в этих трех фразах 43-летний Эйов Леви, около двадцати лет торгующий на рынке клубникой и мандаринами, дает почти исчерпывающее описание несчастья, обрушившегося на израильскую политику. Болезнь Шарона нарушила политическое равновесие в стране, которая через два с половиной месяца будет избирать новый парламент, а значит, и новое правительство. И главное—никто не знает, что собирался делать Шарон для окончательного урегулирования конфликта с арабами, и его преемнику придется двигаться на ощупь.

«Не припомню ситуации, чтобы столь многое в нашей политике зависело от одного человека»,—говорит историк Том Сегев. Шарон—не просто один из немногих здравствующих отцов-основателей, стоявших у колыбели еврейского государства. Он автор всех громких инициатив последнего времени по урегулированию конфликта с Палестиной. Именно премьер ценой раскола в собственной партии «Ликуд» протащил популярный у большинства израильтян, но не у большинства политиков план размежевания, а осенью основал собственную центристскую партию «Кадима» («Вперед»). До этого в Израиле власть делили правый «Ликуд» и левая «Авода».

Опросы показывают, что если бы выборы прошли в ближайшее время, их выиграла бы именно «Кадима», заняв более 40 мест в 120-местном Кнессете. «Авода», по выкладкам социологов, может рассчитывать на 25 мест, «Ликуд»—только на 17. Перебежчики из обеих партий в конце прошлого года не стеснялись пополнять ряды «Кадимы». Неудивительно: личная популярность Шарона, на которой держится партия, для избирателей значит больше, чем все программы оппонентов. Израильтяне воспринимают премьера не просто как политика—«он превратился в какого-то сказочного персонажа, музейный экспонат», и статус патриарха, похоже, по душе самому премьеру, отмечает Сегев.

С 5 января, когда Шарона увезли в больницу, за состоянием его здоровья следит вся страна. В конце прошлой недели оно было стабильно тяжелым. Врачи продолжали выводить премьера из комы и строили догадки, насколько инсульт повредил его мозг. Но все медики согласны в одном: с карьерой публичного политика покончено.

Что теперь будет с «Кадимой» и другими проектами Шарона, неизвестно, ведь о большинстве из них он просто никому не рассказывал, говорит Офер Шелях, автор «Бумеранга»—новой книги о премьере. Дипломаты, например, не исключали того, что «одностороннее размежевание»—вывод израильских поселений из Газы—было всего лишь тактическим маневром, «разменом» с целью удержать под контролем побольше территорий на Западном берегу реки Иордан. В том числе и большой блок поселений под Иерусалимом, где живут десятки тысяч человек. Но осенью советник премьера Кальман Гейер рассказал Newsweek, что его босс подумывает отдать до 90% оккупированных территорий Западного берега будущему палестинскому государству и может быть даже пойти на компромисс в вопросе раздела с арабами Иерусалима—до сих пор эту идею в Израиле даже обсуждать считалось дурным тоном, а любой из ее адептов считался предателем. Шарон, который в тот момент вел жаркую борьбу со своими оппонентами в «Ликуде», высказывания Гейера дезавуировал. Но чего он хотел на самом деле—неведомо никому. Политические взгляды премьера в последние годы так резко изменились, что многие поверили и в реальность плана по передаче арабам половины Иерусалима.

В молодости, напротив, Шарон был известен своей прямолинейностью, за что и получил прозвище «Бульдозер». Коллеги вспоминают, как Шарон заглушал выкриками речь тогдашнего премьера Ицхака Шамира на съезде ЦК партии «Ликуд» и, не задумываясь, переходил на личности в спорах с политическими противниками. «Он был неистовым человеком,—вспоминает Йосси Сарид, левый член парламента, часто становившийся объектом атак Шарона.—Да нет, это еще мягко сказано: он был одним из самых агрессивных политиков. Но он менялся. И менялся к лучшему». Это сочетание яростной молодости и мудрой старости сделало его единственным, кто мог без риска потери власти проводить любые операции: от провоцирования новой войны с Палестиной до сноса еврейских поселений в Газе—в конце концов, он же сам их и построил, будучи министром строительства.

Пока новые соратники Шарона выбирают лучшего—«Кадиму» на выборы, скорее всего, поведет вице-премьер Эхуд Ольмерт,—политические дивиденды получает бывшая вотчина премьера, партия «Ликуд». «[Лидер партии Беньямин] Нетаньяху явно выиграл больше других»,—говорит историк Бенни Моррис о бывшем премьере, который упорно боролся с Шароном за лидерство в «Ликуде»—и в конце концов возглавил партию.

Нетаньяху—мощный игрок в израильской политике и способен переманить колеблющихся членов «Кадимы» обратно в «Ликуд».

Вообще, доминирование одного политика для Израиля нетипично. Общество состоит из множества групп, и хотя большинство граждан—евреи, различия между выходцами из разных стран и представителей разных направлений иудаизма весьма существенны. Так что внутренняя политика всегда была результатом компромиссов. А когда политическая система в целом зависит не от личности, а от коалиции, то потеря лидера—«еще не конституционный кризис», объясняет Том Сегев. Поэтому один из вероятных сценариев в марте—примерно равные результаты всех трех партий, и это отнюдь не катастрофа.

Но верным сторонникам Шарона—таким как торговцы на рынке Махане-Иегуда—сейчас не до партийных раскладов и тонкостей парламентской демократии. Для них премьер—национальный герой, и его уход—это конец целой эры.

Война и мир Ариэля Шарона

Ариэлю Шарону (урожд. Шейнерман) 77 лет. После Первой мировой войны родители Ариэля эмигрировали из Тифлиса и обосновались на ферме к северу от Тель-Авива. Поселок, в котором рос Шарон, постоянно подвергался атакам соседей-арабов, а мать будущего премьера, по рассказам, до конца своих дней держала под подушкой пистолет. После университета Шарон вступил в «Хагану»—еврейское ополчение, а во время войны за независимость командовал взводом и был дважды ранен (в живот и бедро) под британским фортом Латрун. Известность пришла к нему в 1953 г., когда он возглавил акцию возмездия в арабской деревне Кибья. Израильтяне взорвали там 50 домов, в которых (как утверждалось, по недосмотру) оставалось 69 жителей. Потом он участвовал во всех войнах, которые вел Израиль, и был министром обороны. Но в 1982 г., когда ливанские фалангисты—члены христианской милиции—вырезали в двух лагерях беженцев под Бейрутом на контролируемой Израилем территории сотни палестинцев, трибунал признал Шарона косвенно виновным в трагедии, и министр был вынужден оставить свой пост. Премьером он тоже стал со скандалом—с охраной пришел на Храмовую гору в Иерусалиме, чем спровоцировал новую войну с палестинцами и правительственный кризис в Израиле.

Интервью

Закария Збейди: «У нас нет своего Шарона»

Болезнь Шарона совпала по времени с формальным окончанием «худны»—перемирия, которое в феврале 2005 г. объявили палестинские террористы. Это не мешало им обстреливать израильские города самодельными ракетами и время от времени посылать туда террористов-смертников, но считалось, что «худна» хотя бы отчасти сдерживает террор. Накануне выборов в автономии, назначенных на 25 января, новые атаки и ответные акции возмездия Израиля совсем некстати, и палестинский премьер Махмуд Аббас призвал боевиков не прерывать перемирия. О том, почему для них этот вариант неприемлем, корреспонденту Newsweek Наташе Мозговой рассказал Закария Збейди—лидер палестинского отделения «Бригад мучеников Аль-Аксы». Оно не раз брало на себя ответственность за теракты на территории Израиля, а почти все приближенные Збейди уже погибли в результате израильских «точечных ликвидаций». Ему пока удается скрываться в палестинском городе Дженин.

Почему палестинцы не хотят продолжать перемирие? Ведь израильтяне вышли из Газы. А вы продолжаете обстреливать Израиль ракетами, посылать смертников.

Мы вообще не заключаем перемирия с Израилем. Это наша договоренность с Палестинской автономией. Американцы требуют от Махмуда Аббаса разоружить ХАМАС—но он не может ничего сделать, потому что Израиль не идет на уступки, не освобождает палестинских заключенных. А что касается Газы—вы это сделали больше для себя, чем для нас. Просто избавились от обузы—полутора миллионов палестинцев, а с экономической точки зрения просто выбросили их на свалку.

Что будет на [палестинских] выборах?

Лучше бы их вовсе не было. Да я думаю, их и не будет. Кому нужны выборы под обстрелом? Есть и еще одна проблема—у нас слишком много партий. Пока у нас нет сильного лидера вроде Шарона, который смог бы объединить всех, борьба будет продолжаться.

Опросы показывают, что палестинцы устали от войны.

Устали. Но от несвободы тоже устали. Если бы у меня был хоть один день свободы, я бы провозгласил палестинское государство в границах 67-го года.

А как же твои товарищи, которые хотят вообще уничтожить Израиль, «сбросить евреев в море»?

Это все придумали израильтяне. Чтобы весь мир считал, что мы хотим их уничтожить.

Для израильтян ты просто террорист.

Я воин и ничего не стыжусь. Я воевал с первой интифады—мальчишкой бросал камни. Все знают, кто такой Закария Збейди. Я не радуюсь, когда человек погибает. Но я и не сожалею ни о чем. У меня нет проблем с израильтянами. У меня есть проблема с израильской политикой по отношению к палестинцам. Если израильское правительство извинится за то, что сделало палестинцам, я тоже извинюсь за то, что сделал я. Я в свое время подделал израильское удостоверение личности и работал в Израиле—на стройке, в пекарне, везде. У меня до сих пор там куча друзей—и почти все, кого я встречал, говорили, что палестинцы заслужили свое государство. Даже какой-то раввин, который пришел проверять кашрут в пекарне, где я работал, узнав, что я из Дженина, сказал, что мы должны получить свое государство.

Какие чувства ты испытываешь, когда кто-то из твоих товарищей совершает теракт в Израиле?

Я не знаю, до какого состояния нужно дойти, чтобы пойти и взорваться. Я лично не готов на такое. Это делают только те, кто потерял всякую надежду. Мой двоюродный брат просил у меня взрывное устройство. Я ему отказал. Тогда он обратился еще к кому-то—и в конце концов нашел. Пошел и взорвался.

А как насчет смертников-неудачников, которые сидят в израильских тюрьмах?

Таких не бывает. Тот, кто не взорвался,—не шахид. Кто хочет взорваться, того невозможно остановить. Значит, эти на самом деле не хотели.

А палестинцев, которые сотрудничают с Израилем, вы по-прежнему вешаете?

Нет, мы с ними разговариваем. Во время первой интифады было много ошибок, убили много людей, которые не имели к коллаборационизму никакого отношения. Вокруг меня было несколько таких. Я взял у одного телефон, позвонил по последнему набранному номеру—ответил представитель [израильской разведки] ШАБАК в Рамалле. Я ему: «Говорит Закария Збейди из Дженина»—и он сразу бросил трубку. Коллаборационизм—это болезнь, ее надо лечить. Лучше поговорить.

Если ты доживешь до мирного времени, что ты будешь делать? Таким, как ты, обычно трудно привыкнуть к миру.

А что—в мирное время не нужна полиция? Да и армия палестинскому государству понадобится. Только в политику точно не пойду: я в это не верю. К тому же я не умею врать.

«Аль-Каида», «Хезболла» и прочие подобные организации заявляют, что они ведут борьбу в том числе и за палестинцев. Вам это помогает?

Нет. Для арабских стран мы что-то вроде вешалки: каждый норовит повесить на нас то, что ему удобно. Но стреляют-то в итоге по нам. Когда они устроили теракты в гостиницах Иордании, они тоже говорили, что делают это для нас. Но погибли-то в основном палестинцы.

А почему из всех арабских стран только Иордания предоставила палестинским беженцам гражданство?

Тут у меня [к другим странам] нет претензий. Беженцы [не должны жить там всегда, они] должны вернуться сюда. По мне—так пусть будет государство двух народов, с двумя флагами. До 1948 года арабы и евреи ведь как-то уживались вместе. Хочешь посмотреть на [наш] лагерь сверху [с горы]?

Только не на твоей машине. Поди знай, когда израильской армии вздумается пальнуть в тебя ракету.

Ладно, поехали на твоей. А вообще интересно, кто из нас умрет раньше. Вы, журналисты, даже в большей опасности, потому что вы вечно оказываетесь посередине. Впрочем, ты ведь всегда можешь переквалифицироваться и писать, скажем, о моде. А у меня выбора уже нет.