Рамадан разбушевался

С воздуха кажется, что город Балакот просто сполз в воду. Крыши домов, стены, какие-то торговые павильоны—все сложилось, как карточный домик, и съехало в реку Кунар. И над всем этим торчит странным памятником устоявшая каким-то чудом решетчатая телебашня. С воздуха кажется, что город пуст—виден только караван грузовиков, въезжающий в него со стороны реки. Машины идут по дороге, лавируя между крышами домов, лежащими прямо на пути. «Давно я мечтал попасть в Балакот,—вздыхает сопровождающий нас офицер пакистанской армии.—Вот и попал наконец».

Последний курорт

Город Балакот—знаменитый курорт. Точнее, был им до утра 8 октября 2005 г., когда весь горный Кашмир содрогнулся от удара мощного землетрясения. А до этого в Кашмир веками (обычай был заведен еще Великими Моголами в XVIв.) приезжали на лето зажиточные пакистанцы со всей страны—спасаться от жары в тени сосен на берегу прохладных горных ручьев. Балакот, стоявший в самом конце дороги, ведущей из Исламабада в сторону Гималаев, был одним из самых высокогорных курортов. Вдоль берега Кунара теснились отели—от фешенебельных до копеечных шиферных халуп, которые в Пакистане почему-то непременно носят громкие имена: если не «Тадж Махал», так непременно «Шахерезада». Восьмого октября все это великолепие рухнуло вниз с высокого склона горной реки. Символ благополучия Кашмира превратился в груду искореженных развалин.

Вертолет садится—и сразу становится ясно, что город вовсе не пуст. Наоборот, здесь по-прежнему полно народу. И люди, и развалины, и палатки полевого госпиталя сплошь покрыты тонким слоем серой пыли. Все сливается в общую массу—кажется, будто смотришь странный черно-белый фильм. Ощущение нереальности усиливает почти полная тишина, висящая над руинами,—только журчание реки да голоса птиц. Говорят, в первые день-два после землетрясения город кричал, плакал, но потом Балакот затих. У развалин сидят люди, и в глазах у них спокойствие и обреченность. Пакистанцы обычно недовольны, когда их пытаются сфотографировать, но этим, похоже, все равно.

Лагерь на берегу

А туристы любили фотографироваться среди огромных живописных валунов на берегу. Только вместо торговцев сувенирами, совавших прохожим открытки с видами Кашмира, здесь теперь лежат вповалку люди, ожидающие эвакуации. Большинство их них—раненые, но есть и те, кто просто хочет уехать из погибшего города. За временным забором из колючей проволоки расположилось подразделение пакистанской горной кавалерии со своими мулами—это главная тягловая сила на спасательных работах. Солдаты—молодые ребята-горцы—слушают инструктаж сержанта. «Туда пойдем»,—сержант кивает головой в сторону горных пиков. Что происходит в удаленных горных деревнях—до сих пор никто не знает. Солдаты разбирают коробки сухого пайка с надписью «халяль» (разрешено в пищу мусульманину).

Вдруг лагерь у реки оживает—подкатывает грузовик с гуманитарной помощью. На плакате над кабиной значится название мусульманской благотворительной организации. Те, кто может ходить, моментально окружают машину, тянут к ней руки, пытаются взобраться на борт. В толпу сверху летят свертки, вещи, тряпки. Грузовик быстро пустеет, люди сразу стихают и снова ложатся на землю. «Так и живут—от грузовика к грузовику»,—говорит Азим, представитель благотворительной организации, которая привезла груз.

Среди развалин бродят люди. Многие—в марлевых масках или платках на лицах: из-под развалин пробивается характерный тяжелый запах. Бывшие магазины вдоль главной улицы похожи теперь на пестрые смятые коробки. Фасады «колониальных» домов, построенных еще при англичанах (британские офицеры тоже очень любили Кашмир), устояли, но перекрытия рухнули и у них.

Тряпки и дети

Навстречу идут люди в ярких желтых комбинезонах, на поводке—поисковая собака. Оказалось, спасатели из Польши. Парень по имени Том разводит руками: пока ни одного живого не вытащили. Но Том не отчаивается—ведь только начали работать. Вот в Турции у него был случай: живого человека достали из-под завалов через десять дней.

Окружившие нас люди молча слушают наш английский разговор. «Было же девять часов утра, когда ударило,—объясняет Хабибулла, работник местной гуманитарной службы, кивая на мужчин, неподвижно сидящих у стены.—Их уже не было дома: кто ушел на работу, кто торговать, кто еще куда. Многие были в пути и уцелели. А в домах все погибли—жены их, дети… Так и сидят теперь у своих домов».

Повсюду на асфальте—какие-то тряпки, в некоторых местах земля сплошь покрыта ими. Когда-то по-восточному пестрые, теперь эти тряпки тоже серые от вездесущей пыли. «Это из гуманитарной помощи,—говорит Хабибулла.—Многие присылают лохмотья—то, что самим не нужно. Просто сношенное старье. А нужны вполне конкретные предметы: палатки, одеяла, теплая одежда—холода вот-вот». Что не понадобилось—так и валяется на земле.

Кое-где в грудах тряпья роются люди. Вот женщина пытается выменять пакет со старыми стоптанными сандалиями на платок (обмен здесь вообще процветает). А мальчишкам все нипочем—они со смехом меряют подобранные с земли тряпки. Один напялил на себя какую-то рваную кепку—и вполне счастлив.

Тут же бродит высокий худой старик с совершенно безумными глазами. Шевелит палкой тряпье, время от времени что-то подбирает с земли. Нам объясняют: собирает вещи для двух своих внуков. Его не было в городе, когда ударило. На улице, где он жил, вообще невозможно понять, где был один дом, а где—другой. Но в первые часы там вытащили из-под развалин нескольких человек. Говорят, там были и дети. Может быть, его внуки. Их увезли в госпиталь, куда—никто не знает. Вот он ходит теперь и собирает вещи—вдруг внуки вернутся.

Край сплошных похорон

Летим в город Багх. Здесь развернут один из армейских гарнизонов, участвующих в спасательной операции. На поле городского стадиона стоят вертолеты—огромный американский «Чинук», Ми-17 российского производства, французские «Пумы». «Эта часть Кашмира пострадала больше всего,—говорит комендант округа Багх полковник Мазхар.—Мы оцениваем число погибших по меньшей мере в десять тысяч». Население округа до 8 октября составляло 250 000 человек, и полковник честно признается, что данные о жертвах самые приблизительные. Из большинства деревень, разбросанных по окрестным горам, нет вообще никакой информации. После толчка силой 7,6 баллов утром 8 октября последовало еще несколько. В результате были перерезаны и без того немногочисленные дороги, ведущие в горные районы. Есть места, куда теперь невозможно пробраться даже верхом. А вертолетов не хватает.

«Журналисты всегда спрашивают, каковы жертвы,—говорит нам еще один представитель местной администрации.—Но точной информации, сколько человек погибло, мы, наверное, никогда не получим». По словам чиновника, проблема в том, что, согласно мусульманским обычаям, покойника нужно похоронить до захода солнца. Если это не удалось, то все равно—как можно скорее. Для оставшихся в живых родственников или соседей это религиозный долг. Конечно, говорит наш собеседник, в Пакистане, как и везде, положено известить власти о смерти человека, «но горцы просто не понимают, зачем сообщать о своих покойниках каким-то чиновникам». По его словам, весь край превратился в одни сплошные похороны.

Воды хватает на всех

Навстречу нашему джипу идут люди. Горянки в звенящих серебряных украшениях несут на головах огромные тюки. На импровизированных носилках, переделанных из принятых здесь легких плетеных кроватей, несут раненых. На только-только расчищенной дороге в долину постоянная пробка: караваны с гуманитарной помощью не могут пробиться сквозь встречный поток повозок, машин, мотоциклов—люди покидают снесенный город. Перед единственным в регионе уцелевшим мостом наша машина останавливается. Водитель показывает на развалины за рекой: «Женская гимназия для девочек там была. Во время первого толчка—двести девочек разом». Водителю явно очень не хочется подъезжать ближе, он предлагает вернуться к вертолету—как бы дождь не начался.

Дождь действительно начинается и сразу превращается в настоящий ливень. Дожди пошли в Кашмире сразу после землетрясения, они затрудняют и без того невероятно тяжелые спасательные работы: только дорогу расчистили—и на нее снова обрушивается грязевой поток.

На поле стадиона садится еще один Ми-17: прилетел забрать раненых. Врачи раздают окружающим пластиковые бутылки с водой. Сейчас, в священный месяц рамадан, мусульманам нельзя ни пить, ни есть в светлое время суток. Но здесь воду дают всем—и раненым, и солдатам, и журналистам. «Какой грустный рамадан в этом году»,—вздыхает наш сопровождающий. И рассказывает: бывает, человек приболел, не может без воды и пьет во время рамадана. В шутку это называют «мокрый рамадан».