Сделано из Югославии

Свирепый албанский рэп в интернет-кафе в косовской Приштине грохочет так, что разговаривать невозможно—только кричать. «Эти парни скоро уйдут,—орет хозяин Осман, показывая в окно на массивное здание UNMIK, Временной администрации ООН в Косово.—Теперь мы и сами справимся. Тут тебе не Босния, у нас уже через год все отлично будет. Да мы и так уже фактически независимы: знаешь, какая валюта у нас в Косово? Евро! У нас тут Европейский союз!»—албанец просто помирает со смеху. В эту секунду с треском вырубается электричество, и «европеец» Осман пулей вылетает на улицу—подключать аварийный дизель-генератор. Такие машинки стоят вдоль тротуара у каждого заведения.

На прошлой неделе начались переговоры о статусе Косово—спорного автономного края в составе Сербии. Для албанцев, которых в крае большинство, статус может быть только один—полная независимость от Белграда. Сербы категорически против. Белград предлагает сделать все, как в Боснии. Ровно 10 лет назад войну там смогли прекратить, поделив страну по этническому признаку—на мусульманско-хорватскую Боснию и Республику Сербию, а власть поделена между этими автономиями. Зафиксировавшее такой интересный статус Дейтонское соглашение в 1995 г. считали временным. Теперь его считают образцом решения национальных конфликтов. Вот только в Косово так не получится—для того чтобы создать там сербскую автономию, нужно сначала вернуть в край самих сербов.

Наследники Социалистической Федеративной Республики Югославии выясняют отношения все 15 лет после смерти ее первого лидера маршала Иосипа Броз Тито и последовавшего вслед за ней развала страны. Югославский президент Слободан Милошевич, под крылом которого остались Сербия, Черногория и Македония, взялся защищать сербские меньшинства в Боснии и Хорватии. Результат—гражданская война, сотни тысяч погибли и миллионы стали беженцами. Эту резню остановили договором в Дейтоне, но началась другая—Милошевич стал бороться за права сербов в собственном Косово, где мусульмане-албанцы за счет высокой рождаемости как раз стали большинством населения. На массовые депортации албанцев НАТО ответило бомбардировками Белграда. С тех пор в Белграде сменилась власть, арестовали и выдали Гаагскому трибуналу Милошевича, а мира в Косово все нет. Да и в Боснии тоже.

Боснийского президента Алии Изетбеговича, который подписывал Дейтонский мир, уже нет в живых, но его дело—прекращение сербской автономии—продолжает молодое поколение. Сын Изетбеговича Бакир, как говорят, самый влиятельный человек в Боснии, лидер основанной отцом Партии демократического действия. Он сравнивает Дейтон с экстренной операцией—только бы сохранить жизнь пациенту—и требует, чтобы страна объединилась. «Мы должны жить все вместе, а политики Республики Сербия хотят, чтобы там у них жили только сербы. Они ведь изгнали оттуда массу народу»,—вновь начинает он старый спор.

«Сербов [из мусульманской части] тоже много уехало,—ворчит Зияд Юсуфович.—До войны их было в Сараево 165 000, осталось 15 000». Зияд—историк, собирает материалы о боснийской войне. Из своего видеоархива он смонтировал полуторачасовой фильм. Среди персонажей в камуфляже вдруг мелькает знакомое лицо. «Ага, это ваш Лимонов воюет»,—радостно говорит Зияд. Человек, очень похожий на известного писателя и радикала Эдуарда Лимонова, на пленке самозабвенно «поливает» из тяжелого пулемета.

С горной дороги, где был снят этот эпизод, лежащий в долине город виден как на ладони. На заснеженном склоне—поросшие кустарником траншеи: позиции снайперов. «Однажды вижу: снайпер сажает пулю за пулей в остов сгоревшей машины на перекрестке,—вспоминает Зияд.—А после войны я случайно познакомился с этим сербом. Он должен был израсходовать столько-то патронов. И он расстреливал машину вместо того, чтобы людей убивать». Прочие снайперы, видимо, были не столь благородны—в городе погибли 17 000 человек.

Некоторые районы и сейчас выглядят так, будто война кончилась только вчера: стены бетонных многоэтажек сплошь в пробоинах, небрежно залатанных кирпичом. На фоне изуродованных жилых домов построенные на пожертвования исламского мира современные здания выглядят драгоценными камнями в асфальте. На деньги правительства Малайзии, например, в центре Сараево построили огромные башни бизнес-центра, на главной пешеходной улице радует глаз увешанный коврами Иранский культурный центр. На окраине возвышается самая большая на Балканах мечеть—дар покойного саудовского короля Фахда. «Сорок миллионов ухлопали, неужели не могли еще пару сотен тысяч потратить, чтобы эти несчастные дома в порядок привести?»—недоумевает Зияд.

В Республике Сербия развалины вдоль дороги пестрят крупными надписями: «Продается», внизу—номер мобильного телефона. «Мусульмане продают,—безошибочно определяет водитель Боян, с которым мы ездим по краю,—не хотят жить с сербами». Код у телефона—061—сараевской сотовой компании, которая принадлежит мусульманам. А все единоверцы в регионе стараются покупать номера «у своих». У сербов тоже есть свой код—065. А у хорватов—063.

Зияд Юсуфович говорит, что мусульманские беженцы не возвращаются не из-за соображений безопасности. «В деревнях нет работы. Вот они и остаются в Сараево. Хотя здесь тоже безработица выше 40%». И вообще отношения между общинами теперь почти мирные. «Боснийская полиция,—беззлобно говорит серб Боян,—очень любит в засаде сидеть на границе с Республикой Сербия. Остановят серба—и ну придираться: ремень не застегнут, еще что-нибудь… Но любую проблему можно уладить за 20 боснийских марок [€10.—Newsweek]». А международная полиция тоже берет деньги? «Нет, эти не берут. Но они ведь никого никогда не останавливают». Может быть, поэтому никак не поймают Радована Караджича, бывшего лидера боснийских сербов, который много лет скрывается от международного трибунала.

Из Косово нищая Босния вообще кажется вполне уютной европейской страной. В Приштине чуть ли не половина машин на улицах—джипы KFOR, косовского контингента НАТО. Вдоль грязного шоссе—сплошь гранитные мастерские, кладбища да свалки ржавого железа, а самые популярные ремесла—это, кажется, изготовление надгробий и сбор металлолома.

Если бы не отсутствие работы, то и против возвращения сербских беженцев—это 200 000 человек—здесь никто не возражал бы, уверяет спикер косовского премьера Сюле Укшини: им с помощью ЕС даже дома новые построили, взамен спаленных в 2004 г. Стоит сожженная сербская деревня—и рядом новые кирпичные коробки с зияющими дверными и оконными проемами. Возвращайтесь, мол, милости просим. Только пусть «международное сообщество» придумает, откуда взять для сербов рабочие места—среди местных и так половина безработных.

В общем, непонятно даже, почему за рубежом раздули из всего этого такую проблему, доверительно говорит Укшини: «Тут множество меньшинств. И только с сербами проблемы. Местные сербы—просто инструмент в руках белградских политиков. Как при Милошевиче». Поэтому и дейтонский сценарий он считает абсолютно неприемлемым. Теперь, после исхода, сербов—5% населения, живут в нескольких маленьких анклавах—«о какой автономии можно говорить?».

Да и в ООН резать Косово на части не собираются, уверяет специальный посланник организации в крае Марти Ахтисаари. Он в свое время руководил группой, придумавшей Дейтонские соглашения, и до сих пор считает их идеальными, но для Косово неприменимыми. Только альтернативу в ООН не придумали и будут, как и раньше, «твердо настаивать» на непременном возвращении всех беженцев.

А косовские сербы, которых в высокие политические материи не посвящают, готовятся и дальше жить в албанской «осаде». «В Белграде могут о чем угодно договариваться, но мы отсюда не уйдем»,—горячится Саша, продавец в крохотном музыкальном магазинчике в сербской части города Косовская Митровица, и дает послушать популярный у местных диск—сборник песен четников, сербских партизан, которые воевали в XIX в. против турок. Все сплошь про Косово—«родную сербскую землю». «Мы тут все четники,—смеется Саша.—Ты только этот диск на той стороне не слушай—за это и убить могут».

«На той стороне»—это за мостом через речку Ситницу, по которой проходит граница между албанской и сербской Митровицей. Ни заграждений, ни проверки документов. Если бы не скопление белых машин ООН у моста, не догадаешься, что здесь проходит граница между враждующими общинами. Точно так же мирно выглядит со стороны и Грачаница в 10 км от Приштины—одна из немногих сохранившихся в крае сербских деревень. Знаменитый на весь мир монастырь в Грачанице охраняет одинокий джип KFOR, внутри скучают миротворцы—два румяных шведа. Дела, рапортуют, отлично, ситуация абсолютно спокойная. Напротив джипа торгуют бумажными иконками и настенными календарями с портретом Радована Караджича—тут он не беглый преступник, а народный герой.

Только монастырь Джурджеви Ступови, оседлавший холм высоко над городом Нови Пазар, неожиданно напоминает осажденную крепость, хоть это и не Косово вовсе, а юг Сербии. Дорога к храму—сплошной сугроб. «Тут девять десятых населения—мусульмане. Видишь, в каком состоянии дорога? Это они специально не хотят [подъезд] к православному монастырю чистить!»—вздыхает отец Климент. «Вот и в Косово ничего хорошего не будет,—уверяет отец Митрофан, сам родом из тамошних краев.—Там же вообще нет цивилизации: убийства, наркотики, оружие и проституция». Миротворцы, говорит, защищают только себя—из 17 сожженных албанцами храмов десять сгорели уже после прихода KFOR. «Да еще наверняка в наркобизнесе участвуют! Оккупанты!»—горячится монах. «Масоны,—продолжает отец Климент.—Мафия и масоны! За грехи нам посланы».

«Я сам живу недалеко от монастыря, и у нас никогда с монахами никаких трений не бывает»,—удивляется мусульманин Дамир из Нови Пазар. Он, как и большинство жителей города, не албанец, а потомок сербов, принявших ислам во времена турецкого господства. Дамир учится на криминалиста и гораздо больше, чем конфессиональные разногласия, его беспокоит безработица. А что касается дорог—так их тут со времен маршала Тито никто не чистит.