Пламя Парижа

Тихая осенняя ночь в пригороде на северо-востоке Парижа. Узкая улочка так уставлена машинами, что между ними с трудом протиснется человек. Четверо молодых людей, одетых в бесформенные спортивные костюмы с капюшонами,—лиц не разобрать—разбили окно у одной из них. Осколки стекла не успели упасть на асфальт, как в салон уже полетела канистра с бензином. Не занялось. Подожгли со второго раза—вся процедура заняла 20 секунд. Салон как будто разорвало—и вот уже машина полыхнула как коробок спичек.

Сделав дело, молодые люди помчались по направлению к «социальным кварталам», где живут их братья. Огонь перекинулся на соседние машины. Спустя пять минут приехали полицейские. Но в машине что-то лопается—и стражи порядка поспешно отступают. Безо всякой цели оцепили район—«подонков»-то уже и след простыл. Наконец явились пожарные. На улице уже толпится народ, а страховщики с какими-то бумажками что-то выспрашивали у зевак. Спустя сорок пять минут после поджога на улице уже никого нет—эка невидаль, машины спалили. Так было и год назад, и два. Так теперь будет всегда. Спокойной ночи, Париж.

Уже вторую неделю в пригородах Парижа бушуют беспорядки иммигрантов. Разграблены все окрестные магазины, пылают машины—их к вечеру пятницы сожгли 500 штук, досталось даже русским туристам, которых сначала ограбили, а потом угнали у них автобус. Успокоить бунтовщиков никто толком и не пытается—на жителей спальных районов, заселенных преимущественно беднейшими мусульманами из Северной Африки, уговоры не действуют, а применять силу полиция не решается. Жесткие заявления министра внутренних дел Николя Саркози пока лишь усугубили положение.

Началось все, как в Америке: в городке Клиши-су-Буа в Сен-Дени двое подростков-иммигрантов забрались на трансформаторную подстанцию и погибли от удара током. Еще один подросток получил ожоги. По району поползли слухи о том, что погибшие спасались от полицейских и им некуда было деться, кроме как залезть на подстанцию на верную смерть.

Смерть черных или арабских детишек здесь тоже не редкость, и все думали, что обойдется. Но на сей раз волнения выглядят слишком серьезно. Обычно здесь горят по две-три машины (в Страсбурге в первый день нового года каждый раз поджигают несколько десятков—традиция такая). Но теперь автомобили пылают сотнями. Погромщики ведут себя странно—просят их оставить в покое и гнева местных жителей не боятся. Стереть их в ответ в порошок предлагают только отъявленные радикалы, а остальная Франция предпочитает проблему вообще не замечать.

Погромщики—почти сплошь дети. Тем, кто закидал камнями и избил пожарных, разгромил пожарную станцию и мэрию, перебил почти все автобусные остановки и кучу витрин и даже разломал детский садик,—по 15–19 лет. Каждую ночь они выходят на улицу. От своих домов далеко не отходят—максимум на несколько кварталов. Громят все подряд, главным образом, собственность единоверцев, которых здесь просто намного больше, чем коренных французов. Однако Саркози увидел в этом хаосе систему. «То, чему мы были свидетелями в департаменте Сена—Сен-Дени, является совершенно не спонтанным, а превосходно организованным»,—торжественно заявил министр.

Есть доказательства, что молодежь действительно договаривается о том, как провести вечер, по мобильным и на форумах в Интернете. Большинству из них из-за нежного возраста нельзя предъявить обвинения. «Крушить все вокруг их отправляют собственные старшие братья,—считает русский эмигрант, живущий в Париже.—А конкретные цели они выбирают сами». Последняя мода—поджигать магазины ковров. «Красиво горят,—говорит один из участников беспорядков.—Еще склады со всякими майками здорово полыхают. А машины—это уже не то. Надоело».

Бунтуют в основном в Сен-Дени. В этом северо-восточном пригороде Парижа большинство населения давно составляют потомки африканских. Впрочем, это могло случиться и в любом другом бедном пригороде крупного города. Вот уже что-то сожгли в Дижоне, а на Корсике местные националисты, ненавидящие в равной степени и французов, и арабов, взорвали мусульманскую мясную лавку.

Во Франции каждый десятый—мусульманин, и их доля больше, чем где бы то ни было в Евросоюзе. Страна стала моделью «межнационального общежития» для всей Европы, и это не академический вопрос—через 50 лет, по прогнозам ООН, на континенте каждый четвертый будет иммигрантом или потомком иммигранта, приехавшего после 2000 г. И это не считая потомков-старожилов, многие из которых мало чем отличаются от своих прадедов, воевавших за свободу Алжира.

Модель неудачная: принцип «равенства и братства» здесь доведен до абсурда. Первые иммигранты стали переезжать из бывших французских колоний в метрополию в конце 60-х—стране была нужна дешевая рабочая сила. Для них вокруг крупных городов строилось бесплатное социальное жилье. Добротные блочные дома, почти такие же, как у нас в Чертанове или Люблине. Рядом появлялись фабрики—работу находили почти все. Позже был принят закон «О воссоединении семей». Он позволял легальным эмигрантам из Северной Африки перевезти во Францию своих родственников. Тут же толпы хлынули в пригороды Парижа и других крупных городов. Они получали все то же бесплатное жилье, пособия и различные социальные льготы. А вот рабочих мест уже не хватало. Да и социального пособия на жизнь хватает.

При этом французские власти отказались считать приезжих меньшинством. Им дали права французов—пусть и живут, как французы. Равенство и братство (подразумевающие светское государство и борьбу с религиозными отличиями) насаждались почти насильно. Чего только стоит «закон о хиджабах», лишивший учеников государственных школ права носить во время учебы религиозную атрибутику и национальную одежду. «Французы обвиняют нас в том, что мы живем в замкнутом пространстве и не хотим меняться. Мы хотим, но [мусульманские] платки—это просто часть нас»,—чуть не плакала год назад член совета сотрудничества мусульман Франции Карима Букузер-Алауи. В мусульманском квартале, где 80% строго соблюдали в этом году пост Рамадан, за неподобающую одежду могут закидать камнями не хуже, чем полицейского.

Может быть, африканцы и ассимилировались, если бы политика «равенства и братства» соблюдалась до конца. Но иммигрантов почти не берут на работу в крупные компании, а предложение о квоте для них в вузах было гневно отвергнуто президентом Жаком Шираком как неполиткорректное. Власти даже не знают точно, сколько мусульман в стране—все они считаются французами, и их не опрашивают на религиозные и национальные темы. «Единственное, что им разрешается делать,—это потреблять; по сути, человек просто превращается в скотину, которой в клетку регулярно подсыпают корм»,—написал один из русских парижан в своем онлайн-дневнике. Впрочем, безо всякого сочувствия. Социалисты даже предлагали создать для приезжих из Африки «гражданскую службу»—с обязательными занятиями тяжелым физическим трудом, но и эту идею, разумеется, отвергли.

В отличие от Великобритании во Франции выходцы из бывших колоний не имеют представительства в парламенте, и у них есть лишь один «свой» министр, а на той стороне Ла-Манша—по нескольку в каждом кабинете министров. Те, кто близок к власти,—явные ренегаты и призывают мусульман Франции «жить по местным законам». Тех, кто так делает, много и в Париже, но они небедные и живут в приличных районах вроде Аньер, где почти образцовое «нацинальное общежитие». А остальные не поддаются—тяжело чувствовать себя братьями тех, кто называет тебя «подонком».

«Подонками» назвал протестующую молодежь и министр внутренних дел Саркози. Слово «ракай», которое употребил министр, широко применяется и в переносном смысле: им называют тех самых молодых выходцев из Северной Африки. Да они и сами себя так кличут. Средний француз знает про них немного. Широкие штаны, куртка с капюшоном—это их униформа. Торгуют наркотиками, предполагает один из парижан: «Так думают все, но никто не хочет знать подробности».

После заявлений Саркози беспорядки возобновились. В Клиши-су-Буа местные мусульмане утверждали, что полиция бросила несколько гранат со слезоточивым газом в мечеть. Об этом прихожане рассказывали в прямом эфире телевидения. Другие мусульмане восприняли это как сигнал к действию. «Что вы к нам лезете, мы здесь все прекрасно живем, а вы пытаетесь нас изменить, лезете к нам в душу, плюете на нашу религию и называете нас подонками»,—кричала одна из женщин в объектив телекамеры.

Николя Саркози, кажется, остался доволен. Он неспроста объявил войну мусульманским пригородам. Его задача—показать, что Франция в нем нуждается, ведь он главный кандидат на будущих президентских выборах. В стране, где недавно массово голосовали за ультранационалиста Ле Пена, многие поддерживают такую позицию. А некоторые действительно боятся за свою безопасность, но в основном это те, кто живет поблизости от Сен-Дени.

А в центре Парижа завсегдатаи маленьких кафешек обсуждают происходящее в их городе так, как будто это беспорядки на другом конце света. Требования погромщиков, кажется, могут удовлетворить—в своих кварталах пусть бунтуют как хотят.