Дело рук самих утопающих

На наши экраны 22 июня выплывет «Посейдон» Вольфганга Петерсена. В Америке фильм о катастрофе гигантского океанского лайнера вышел чуть больше месяца назад и не собрал тех огромных денег, на которые рассчитывали его создатели. Ясно почему: публика заранее настроилась на иное. Формально «Посейдон»—ремейк фильма 1972 г. «Приключения “Посейдона”» (хороши приключения!), но публика-то ждала ремейк «Титаника»! Петерсен же, известный как мастер размашистых зрелищ (вспомнить хотя бы «Президентский самолет» или «Трою»), в том числе таких, где действие развивается в воде и на глубинах («Подводная лодка», «Идеальный шторм»), задумал и снял иную картину. И жанрово, и идеологически. Кажется не случайным, что она появилась именно в тот год, когда Голливуд собрался подступиться к теме терактов 11 сентября 2001-го и кошмара башен-близнецов.

Всякий уважающий себя образец того жанра, который иногда смешно именуют фильмом-катастрофой, уделяет должное время представлению действующих лиц. Зрители должны их узнать и полюбить, чтобы было кому сопереживать.

«Посейдон» тоже начинается с представления характеров: официант—и скрываемая им на корабле нелегалка, мать—и маленький сын, профессиональный картежник, богатый старый гомосексуалист, намеревающийся покончить с собой, экс-пожарный (возвращение на экран Курта Рассела), ревнующий свою красавицу-дочь—Эмми Россум из последнего «Призрака оперы»—к ее бойфренду, с которым у нее пока платонические отношения, и др. Но представление скомкано. То ли дело «Титаник» или «Экипаж», где судьбам героев до того, как они попадали в катастрофу, была уделена половина фильма! Уже на 19-й минуте (включая время, потраченное на титры) всех перечисленных персонажей—а с ними еще две-три тысячи человек, отправившихся в новогодний круиз на супермодерновом лайнере «Посейдон»,—накроет волна втрое выше азиатского цунами.

Петерсен—известный любитель невообразимых волн. Одну такую его подручные компьютерщики уже нарисовали в финале «Идеального шторма». Но та-то ясно, откуда взялась: ураган надул. Откуда и почему из безмятежной морской глади поднялась напасть на «Посейдон»—неведомо. В фильме 1972 г. волна была приливной. Тут ее называют блуждающей. Что это—не знаю. Вопросы к морякам, рыбакам и сценаристам. Важнее другое: «Посейдон» переворачивается, но сразу не тонет, потому что его удерживает на плаву воздух, наполняющий внутренние помещения. Над поверхностью воды теперь торчит его днище. Для съемок были выстроены две разные декорации главной залы «Посейдона»: в нормальном виде и в опрокинутом.

Те немногие, кто выжил, остаются ждать помощи ниоткуда на потолке главной залы, ставшей теперь полом, среди торчащих сталагмитами хрустальных люстр. Но группка из тех, кого нам представили, и еще троих-четверых решает спасаться самостоятельно. Поскольку океанская вода стремительно подступает снизу, их цель—пробраться в глубочайшие внутренности корабля, оказавшиеся теперь на самом верху. Вверх до самого дна. Идея эффектна. Ее воплощение, сразу предупрежу, не идеально.

Задним числом понимаешь, что столь краткое представление персонажей—часть идеологии фильма. Петерсену, думаю, не хотелось, чтобы публика воспринимала их как каких-то небывалых героев. Он желал, чтобы они выглядели как люди случайные, как выборка американского народа. «Титаник»—это эпический размах, судьбы, история, метафора грядущих потрясений века, не говоря уже про то, что это еще и большая мелодрама. «Посейдон»—в чистом виде catastrophe movie, и именно такой фильм Петерсен намеревался снять.

Предвидя взрыв негодования на форуме Newsweek, рискну все-таки заметить, что из всех жанров именно фильмы про катастрофы и родственные им ужастики возникли последними—если, конечно, не считать особым жанром звездные саги-боевики. Почему? Потому что это жанры благополучного общества. Жанры общества потребления—только в нем они производят настоящий эффект. Конечно, детские страшилки существовали с древнейших времен. Но у современных страшилок голливудского производства иной подтекст. Ужастики учат (прежде всего самих американцев), что Зло рядом: в твоем доме, в твоем близком, в тебе самом. Ты заработал денег и купил красивый дом—а он проклят, и в нем обитают злобные призраки. Ты купил ребенку игрушку—а она способна оживать и убивать. Фильмы ужасов разрушают ту картину благополучия и райской благодати, которую насаждают другие жанры американского кино.

Но если ужастики говорят прежде всего о бренности молодости (отчего к термину «ужастик» почти всегда естественно добавлять определение «молодежный»), то фильмы катастроф—о бренности жизни вообще. В этом смысле они родственны голландским натюрмортам, каждый из обязательных предметов которых—от рыбы и полуочищенного лимона до черепа—несет в себе символическую нагрузку и учит тому, что все мы смертны. Особенность голливудских фильмов катастроф в том, что они учат помнить о смерти даже в момент осуществления американской мечты—достижения славы и богатства. «Помните (дальнейшее надо произносить голосом Буратино из кувшина): финансовые успехи не гарантируют вам вечной жизни!» Как следствие, фильмы катастроф зачастую антибуржуазны. Таким был «Титаник», в котором бедные обитатели нижних палуб (собственно народ) выглядели куда более живыми, человечными, нравственными, чем чопорные богатеи с палуб верхних. Таков отчасти и «Посейдон», успевающий за 19 минут до наката волны наметить тему, что судьба карает тех, кто делает десятитысячные ставки в покере и пьет вина по пять тысяч за бутылку.

Но тут-то у Петерсена поворотик. На примере «Посейдона» можно проследить, как трансформируется в нынешних условиях жанр катастроф. И трансформируется безусловно под влиянием ситуации 9/11.

Наверное, если бы я не знал, что именно в этом году Голливуд наконец-то решился осмыслить жуть 11 сентября 2001 г. (в Америке первый из фильмов уже вышел, а у нас они оба—«Рейс 93» Пола Гринграсса и «Башни-близнецы», или WTCОливера Стоуна—появятся почти одновременно в августе и сентябре), я бы не заметил, что «Посейдон» не столько про крушение корабля-колосса, сколько про башни.

Заметьте: сами внутренности корабля напоминают небоскреб. В нем ходят—и рушатся при ударе волны—лифты. Люди (при том что катастрофа на воде) гибнут прежде всего от взрывов и пламени: «Посейдон» столько же ассоциируется с «Титаником», сколько с «Адом в поднебесье», который, между прочим, в оригинале содержит в названии слово, однокоренное с «башней»—TheToweringInferno. Вверх до самого дна, куда по необходимости стремятся добраться персонажи «Посейдона», согласитесь, звучит абсурдно. Но вверх до самого дна надо было добраться и тем, кто оказался в лакунах под завалами башен-близнецов.

Но главное, что делает «Посейдон» фильмом катастроф нового типа, все-таки идеология. Он не столько про бренность жизни и про смерть, сколько про волю к жизни.

Во второй половине фильма вы заметите много банального и даже смешного. Кто спасается—всегда спасается в последний момент. Спасаясь в последний момент, успевает заодно выяснить семейные взаимоотношения. Первым гибнет заносчивый эгоист, вдобавок пьяница. Диалоги кажутся переписанными из десятков прежних сценариев: «Давайте сюда!—Нет! А если мы утонем! Это безумие!». Воплей «папа (мама, сын, дочь), я люблю тебя!» попросту не счесть. Особенно мне нравится постоянно звучащее «Милый, ты о’кей?» в момент, когда милый, подобно негру-мафиозо из «Криминального чтива», совсем даже не о’кей. Есть и более тонкие, на сей раз сознательно заложенные в фильм шуточки-ассоциации, которые повеселят киномана. Поскольку экс-пожарный Курта Рассела является, как выяснится по ходу, еще и экс-мэром Нью-Йорка, «Посейдон» явно делает ссылку на один из самых знаменитых фильмов с Расселом, где ему тоже требовалось выбраться из опасной зоны,—«Побег из Нью-Йорка» Джона Карпентера.

Веселясь, можно, однако, не заметить основной посыл фильма. А он вот какой: в ситуации массовой катастрофы надо спасаться лично. Это звучит так жестко, как не звучало в кино никогда: надо спасаться любой ценой. По мысли фильма, те несколько персонажей, которые стали пробиваться к верху, поступили правильно. Пусть и не позвали с собой других. Помните поучительную байку про двух лягушек, угодивших в крынку с молоком? Одна смирилась с неизбежным, сложила лапки—и утонула. Другая стала отчаянно трепыхаться—в итоге сбила масло и сумела, оттолкнувшись от твердой почвы, выбраться наружу. Те на корабле, кто остался ждать помощи извне, сами виноваты, что в итоге погибли: башня «Посейдона» рухнула.

Нет-нет, Петерсен не призывает, спасаясь, идти по головам и трупам. Он аккуратненько уходит от вопроса: где та грань, которую нельзя переходить во имя самоспасения, и есть ли она? Тем не менее смотрите, как любопытно: в русской нравственной традиции—идти на самопожертвование во имя спасения других (иной вопрос, многие ли этой традиции следовали). Смысл «Посейдона»: надо прорываться самому. Да, один из героев тоже жертвует собой. Но при этом, по фильму, правильно отпихнуть в бездну того последнего, кто уцепился и может утянуть с собой в смерть кого-то еще (хотя этот последний только что помог всем) и не рефлектировать по поводу отставших или потерявшихся.

Никто ведь не выясняет сейчас, за счет чего и кого спаслись те, кто успел выбраться из горящих башен-близнецов. Те, кто по несчастию оказался там во время террористической атаки, делятся лишь на две группы: живых и мертвых.

В «Посейдоне» в итоге спаслись, если не ошибаюсь, шестеро—утонули тысячи. И какова же радость выживших в финале фильма!