Резервное питание

На входе в камеру мы в который раз расписываемся в журнале посещений. Открывается очередная тяжелая дверь, и мы наконец узнаем, что такое эти былинные «закрома Родины». Банки, банки, банки... Тушенка. Ею забито почти все пространство—12 м в высоту, 10—в ширину и более километра в длину. Похоже, в камере хранится годовой выпуск не одного консервного завода. На стене красной краской выведены отметки: 620, 680. Это метры удаления от входа в камеру. «Бригаде грузчиков я передаю: “Отметка 140, штабель №12”,—и сразу ясно, куда идти!»—говорит стрелок и кладовщица Валентина. Через каждые 30 м стоят приборы-самописцы: термометр и гигрограф, которые фиксируют температуру и влажность. Вдруг ряд банок прерывается—в штабелях открывается зияющая пустота. «Освежение,—ловит наши взгляды Валентина.—Срок хранения подошел к концу, тушенка ушла по назначению. Скоро на ее месте появится свежая».

О существовании в России резерва основных продуктов, товаров и техники общественность вспоминает только в дни бедствий. Несколько дней экстремальных холодов—и мир облетела сенсационная новость: Росрезерв решил поставить потребителям топливо из своих запасов. Когда нет авралов, работа этой организации—рутина. Нужно просто хранить для страны запас всего необходимого, «на 10 лет ядерной войны», как шутили в СССР. Корреспонденты Newsweekпосетили одну из 130 баз хранения Росрезерва и увидели: продовольствия, топлива, техники, газетной бумаги и даже сборных железнодорожных мостов непременно хватит при любых обстоятельствах.

От обычного склада база отличается гипертрофированной секретностью и глубиной залегания. Росрезервовский водитель долго возил нас по одной из ближайших к Москве областей, как будто мы ехали на интервью с Шамилем Басаевым—точное местонахождение складов считается государственной тайной,—и наконец остановился у неприметного железобетонного забора с колючей проволокой. На проходной сотрудник охраны долго переписывал в специальный журнал паспортные данные. «Выключите мобильный телефон и следуйте за мной,—попросил встречавший нас директор предприятия. И, спохватившись, представился:—Александр Николаевич. Фамилия—это излишне. Я скромный человек, и попрошу меня не фотографировать. Я не фотогеничен». Охранник так же неспешно и с достоинством открыл массивную железную дверь. «И запомните: на объекте следовать только в сопровождении сотрудников. Таковы правила, вся территория просматривается камерами наблюдения и охраняется вооруженными патрулями»,—остановил нас директор без фамилии.

Долго шли вдоль железнодорожных путей, пока не попали во вполне обычное на вид здание, напоминающее небольшое заводоуправление. Там нам выдали теплые бушлаты, пластиковые каски и шахтерские фонарики с аккумуляторами. «Это положено каждому, кто спускается на 125-метровую глубину,—назидательно сообщил Александр Николаевич.—Там у нас круглый год поддерживается температура 8–10 градусов тепла, чтоб товары не пришли в негодность». «Приготовиться!—вдруг командует директор.—Сейчас будем садиться в клеть».

Женщина, которую Александр Николаевич запросто назвал «стволовая», закрыла решетку—и люлька со скоростью 2 м/сек. начала опускаться вниз. Мелькают ржавые тюбинги и трубы, начинает закладывать уши. Вдруг в глаза бьет яркий луч света. «Приехали,—с серьезным видом говорит директор и смотрит на часы.—Спускались всего минуту».

Хранилища начали создавать более 70 лет назад—с 17 октября 1931 г.—по распоряжению Сталина. Даже в самые сложные времена перестройки, когда прилавки магазинов были пусты, ни одна банка тушенки не была украдена, говорит Сергей Бушуев, советник руководителя Росрезерва. «Не зря же в нашей эмблеме есть белка—символ бережливости и запасливости, жито и пушка»,—говорит он. На 10 лет войны запасов, конечно, не хватит—по нормативам, все 143 млн россиян нужно обеспечивать из резервов всего 3 месяца.

Более половины годового финансового оборота Росрезерва приходится на продовольственные товары, в основном зерно, молочные продукты, растительные масла, консервы—те товары, которые необходимо обновлять раз в 1–2 года. Запасы нефтепродуктов, техники, металлов меняют гораздо реже—например, алюминий хранится около 15 лет. Раз в несколько лет госрезерв формирует новый объем номенклатуры товаров. Более подробной информации не найти—государственная тайна. Известно лишь, что большинство складов расположено в старых шахтах: гипсовых, как в нашем случае, или соляных. Должны выдерживать попадание ядерной бомбы, с гордостью говорит «мастер хранилища» Любовь Николаевна. Фамилия, разумеется, излишня.

Когда глаза привыкли к яркому свету, мы увидели в каменной нише за стеклом женщину—бойца военизированной охраны. Должность звучит странно—стрелок-пожарный. За нишей расходится множество галерей. Натыкаемся на еще одну массивную дверь. Если случится прорыв грунтовых вод, бронированные створки моментально перекроют вход. За дверью—огромный зал. На термометре—9 градусов, гигрограф показывает влажность 70%—«идеальный» климат поддерживают вентиляторы и кондиционеры. И крыс нет. «У нас везде стоят контрольные ловушки—специальные фанерные ящички с приманкой,—рассказывает директор.—Никто из живности—даже мухи, тараканы, жучки—в подземелье не живет. Сколько раз пытались завести кошек—не приживаются они под землей. Убегают или истошно орут, пока их не поднимешь на поверхность. А люди работают, причем в три смены по 8 часов».

Камера №21. Вдаль, сколько хватает взгляда, тянется река из 50-килограммовых джутовых мешков с вкладышами из полиэтилена. «Сахар,—морщится Любовь Николаевна.—Самый капризный в плане хранения продукт. При повышенной влажности он может превратиться в сахарный сироп, при подсыхании станет каменным. Поэтому за приборами в этой камере мы следим особенно пристально». Если на обычной продуктовой базе срок хранения сахара составляет 5 лет, то в гипсовых выработках, где нет посторонних запахов, постоянная температура и влажность,—12 лет.

Потом продукт отправляют на реализацию—в основном закупает Министерство обороны и МВД. Все вырученные средства идут на возобновление запасов. Банку тушенки продали—банку вернули на место. Основные потребители продукции комбината—Минобороны, МВД и, в последние годы, МЧС. «Свежее» закупают у аккредитованных предприятий, которые могут иметь дело с гостайной.

За все время существования «комбината»—а это более двух десятков лет—не было ни одного случая кражи. Кругом сигнализация. На выходе—проверка. Да и не выгодно: чуть что—можно лишиться работы. Зарплата, конечно, не очень большая, в среднем 7500 руб., но другой работы в округе просто нет. «У меня даже очередь на комбинат, престижно»,—хвастается директор.

Работать, конечно, скучно. Авралы—большая редкость, это если где-то в мире случится стихийное бедствие. Тогда МЧС закажет партию товара. Чаще всего забирают палатки—они, как по заказу, выкрашены в ооновский голубой цвет (последний раз отправляли в Пакистан). Перекрасили их в 1999 г., когда в Косово американцы уничтожили лагерь беженцев из палаток защитного цвета, приняв его за военный. Есть еще красные—их отправили в Новый Орлеан. Плюс надувные лодки и мобильные электростанции.

А вот сахар последний раз брали после чернобыльской аварии—закупки на Украине тогда временно прекратили. «24 часа подряд мы отгружали и отгружали сахар, очередь из машин со всего Союза стояла в несколько километров»,—ностальгирует Любовь Николаевна. А сейчас вот, в холода, отгружают мазут, но это с другого склада.

«Мастер хранилища» проводила нас до подземной лаборатории, куда она ежедневно отправляет пробы сахара. Здесь выяснилось, что мы не единственные гости на «комбинате». Заместитель полпреда в Южном федеральном округе генерал Владимир Боковиков как раз зачерпывал что-то из банки. «Тушеночка, конечно, ничего, но вот в 60-х, когда я был молодым офицером, была вкуснее»,—дал свое экспертное заключение чиновник. «Да это конечно,—не стала возражать сотрудница лаборатории Тамара Алексеевна.—Сейчас просто качество мяса другое, но качество все равно есть». Для этого мы тут, на глубине 125 м, и сидим, заключила она.