В круге желтом

В просторном кабинете одного из государственных зданий в центре Пекина друг против друга сидят два человека—немолодой вальяжный американец и суровый китаец в строгом чиновничьем костюме. «Вы знаете, что я могу сделать так, что вашему начальнику придет гневное письмо из Вашингтона, которое затем попадет в мировые СМИ,—привычно начинает американец.—Но вы также знаете, что я не буду этого делать, потому что мы с вами договоримся». Китайский чиновник кивает головой, и несколько пухлых папок, принесенных американцем, перемещаются на китайскую сторону стола. В папках имена и истории десятков политических заключенных, которых до этого дня спокойно переваривали китайские зоны и тюрьмы. Но теперь, когда за них взялся Джон Кэм, политзэкам должно стать лучше—либо режим станет менее строгим, либо вообще отпустят.

«Без помощи Кэма ничего не было бы, это он воссоединил мою семью»,—говорит Акида Кадир, дочь одной из самых известных китайских политзаключенных Рабии Кадир. Защитницу прав уйгурского народа упекли еще в 1999 г. и дали 8 лет за предоставление секретной информации иностранцам. Освободили в 2005-м, когда она попала в списки Кэма. Вообще-то информация о политзаключенных тоже засекречена, но в Китае ее можно найти и в открытых источниках, в библиотеках например. Этим и пользуются помощники Кэма, который руководит американским негосударственным фондом «Дуйхуа» («Диалог») и сумел договориться к китайцами об освобождении сотен диссидентов. Вот и в самом конце февраля он объявил иностранным журналистам в Гонконге, что вскорости на свободу может выйти «один из известных заключенных», а на следующий день китайские власти отпустили Ю Дунюэ, которого еще в 1989 г. посадили за то, что он облил краской огромный портрет Мао Цзэдуна на площади Тяньаньмэнь.

Как раз в тот год Джон Кэм (бывший вице-президент крупной химической корпорации Occidental, председатель Американской торговой палаты в Гонконге) и открыл свою нынешнюю профессию—«помесь» дипломатии, лоббизма и защиты прав человека. Он видел, как по Гонконгу прошла миллионная демонстрация протеста против военной расправы над демонстрантами, видел, как местные правозащитники объединились с триадами контрабандистов, чтобы переправить через границу сотни студентов. Читал, как и все, о гонконгском студенте Яо Юнчжане, которого арестовали и пытали в шанхайской тюрьме. В день, когда новость об этом появилась в гонконгской прессе, Кэм присутствовал на торжественном обеде, который давал в честь гонконгского бизнес-сообщества глава китайского агентства «Синьхуа» (он был кем-то вроде неофициального представителя КНР в Гонконге), и в самый разгар торжества произнес тост: а почему бы китайским властям не освободить несчастного студента, если они хотят улучшить свой имидж на Западе? Глава «Синьхуа» Кэма осадил—это, дескать, вмешательство во внутренние дела Китая, но ровно через месяц Яо Юнчжань вышел на свободу.

По словам Кэма, именно тогда он понял, что его усилия могут увенчаться успехом, и начал регулярно ездить в Пекин с запросами о судьбе различных политических заключенных. «С китайцами нужно уметь разговаривать, тогда можно добиться очень многого,—раскрывает он свою технологию.—Я сказал, что мне очень неудобно постоянно их дергать и не будет ли лучше, если я ограничусь ста запросами в год, на которые они любезно согласятся давать ответы». Китайцы согласились—почему не уступить настырному американцу, политзаключенных-то хоть отбавляй—и дело пошло.

Среди подопечных Кэма встречаются такие таланты, что грех не похлопотать о их освобождении. Вот, например, один крестьянин с юга писал анонимные критические письма председателю КНР Цзян Цзэминю. А в Пекине, как известно, такие письма не любят и ищут авторов изо всех сил, даже массовые графологические экспертизы устраивают. «Так этот крестьянин,—рассказывает Кэм,—отрывал ножки у насекомых, а затем составлял из них иероглифы и наклеивал на бумагу—сотни иероглифов, можете себе представить?» Другой диссидент тоже проявил энтомологические наклонности—уже находясь в камере, сочинял короткие антиправительственные слоганы на клочках бумаги, привязывал их к лапкам цикад и выпускал насекомых через решетку на волю. Третий размножил свои воззвания на ксероксе и старательно раскладывал их вдоль автострад, чтобы они разлетались в разные стороны во время проезда грузовиков. «Ему удалось “обработать” более ста километров трассы, пока не вычислили»,—говорит Кэм.

Вычислили и впаяли урон интересам КНР. Это одна из 28 статей китайского Уголовного кодекса, по которым сажают диссидентов. Есть статьи о разглашении государственной тайны—а как ее не разгласить, если под это понятие подпадают не только документы с всякими грифами «секретно» (информация об общественных протестах, например, засекречена по определению), но и документы для внутреннего пользования, многие из которых вообще никак не маркируются. Кроме того, любые, даже публичные, данные могут стать секретными задним числом—если «их разглашение нанесло урон интересам КНР», как в случае с работником шоссейных обочин. На этом и попадаются правозащитники, когда передают информацию западным коллегам.

Вообще, иностранных правозащитников в Китай не очень-то пускают, но для Кэма власти всегда делают исключение. «Проблема с визой у меня за все это время возникла лишь один раз, и то она решилась одним звонком в Пекин»,—с гордостью говорит Кэм.

В октябре 1997 г. имя Джона Кэма было включено в официальный текст декларации, подписанной президентами США и Китая Биллом Клинтоном и Цзян Цзэминем,—единственное упоминание частного лица во всем тексте этого документа. Китайские власти официально обязались содействовать американскому бизнесмену в его запросах, более того, министерство общественной безопасности распространило внутреннюю директиву, согласно который каждый заключенный, упомянутый в «списке Кэма», автоматически переводился в категорию «важных арестантов». «В Китае это означает перевод в хорошую “пятизвездочную” тюрьму, улучшение условий содержания, более человечное отношение со стороны охранников. Главное, что судьба арестованного более не находится в полном ведении местных властей, его нельзя безнаказанно сгноить в камере или сделать инвалидом на вредном производстве»,—объясняет Кэм.

С чего бы китайские власти так расположились к какому-то американцу? Кэм говорит, что не знает. Однако из его рассказов можно понять, что Пекин просто получает от Кэма больше пользы, чем от содержания какого-нибудь диссидента в тюрьме. Дело в том, что Кэм стал своего рода лоббистом Китая в Америке. Он 13 раз выступал в Конгрессе США, поддерживая предоставление Китаю статуса «постоянного режима наибольшего благоприятствования в торговле». Кэм неоднократно публично высказывался в поддержку проведения в Китае Олимпийских игр. «Ни разу за эти 16 лет я не поддержал ни одну американскую или международную резолюцию, которая шла бы вразрез с китайскими интересами»,—утверждает американский правозащитник.

В 1999-м он перестал прикрываться своей должностью в торговой палате и зарегистрировал негосударственный фонд «Дуйхуа», который разыскивает неизвестных политзаключенных по всему Китаю—ведь чтобы сесть «за политику», необязательно устраивать всенародный или международный скандал, достаточно оказаться диссидентом в глазах местных властей. Большая часть информации поступает из многочисленных местных изданий и сборников для внутреннего пользования, которые формально не подлежат распространению за пределами узкого круга официальных лиц, но на практике лежат в свободном доступе в китайских библиотеках. «Я никогда не буду добывать документы незаконным путем и не буду просить об этом моих сотрудников, но, если какой-то сборник лежит в библиотеке, я считаю, что эти сведения больше не относятся к разряду государственной тайны»,—поясняет Джон Кэм. В своих запросах он никогда не ссылается на данные западных правозащитных организаций, все «персональные дела» основаны на информации, почерпнутой в китайских источниках.

«Я могу назвать многих причастных к моему освобождению, но Джон Кэм, безусловно, будет в самом верху этого списка»,—утверждает китайский диссидент Сю Вэньли, проведший в общей сложности 16 лет за решеткой.

За 6 лет работы «Дуйхуа» удалось найти более 4000 имен «новых» политзаключенных. Кэм полагает, что это лишь вершина айсберга: «По моим расчетам, в Китае сегодня от 25 000 до 30 000 узников совести, из которых более десяти процентов осуждены за “угрозу национальной безопасности”. Остальные проходят по другим “политическим статьям”—“оскорбление китайского флага”, “подстрекательство к перевороту”, “использование вредного культа, для препятствия правосудию”, “организация контрреволюционной группы”».

При всей неоднозначности отношений между фондом «Дуйхуа» и китайскими властями другие правозащитники считают Кэма «своим». Хуже обстоят дела с международным бизнесом, который зачастую оказывается даже осторожнее китайских властей. Несколько лет назад одна из американских компаний собиралась пожертвовать «Дуйхуа» небольшую сумму и обратилась в посольство КНР в Вашингтоне с вопросом, как к этому отнесутся китайские власти. Резолюция посольства была положительной, но к тому времени в компании уже испугались собственной смелости.