Судьба музыканта в историческом контексте

8 декабря исполнилось 100 лет со дня рожденья Мечислава (Моисея) Вайнберга (1919 – 1996), выдающегося советского композитора с драматической судьбой, отразившего в своём творчестве многие трагические страницы европейской истории XX века и прежде всего Холокост. Автор 26 симфоний, 7 опер и многих других произведений практически во всех современных ему жанрах, он был другом и одним из любимых композиторов Дмитрия Шостаковича. Судьбе и творчеству композитора посвящена юбилейная конференция, проходящая в эти дни в Москве и организованная Государственным институтом искусствознания, Институтом Адама Мицкевича в Варшаве и национальной газетой «Музыкальное обозрение».

И прадед Моисея Вайнберга, и его дед (тоже Моисей) погибли в кишиневском погроме в 1903 году.

Отцу — Самуилу Вайнбергу (1883-1942) — было тогда 20 лет, но его уже не было в Кишиневе. В 15-16 лет он связался со странствующей еврейской труппой, стал ее композитором, скрипачом и дирижером. Мать композитора, Соня Вайнберг — (1888—1943), естественно, была актрисой того же театрика-шапито на колесах. Труппа эта, что твои цыгане, прокочевала с ним через всю Бессарабию, всю Румынию, всю южную Польшу, пока осенью 1914 года, в самом начале Первой мировой, не застряла в Царстве Польском, то бишь в Российской империи, — сначала в Лодзи, а с 1916 года — в Варшаве.

Тут сделаем паузу и отметим (а еще и помянем, ибо ничего подобного уже 80 лет как нет!): сколь же обширным, трансграничным и глубоким был тот довоенный идишский мир Восточной Европы, если такой вот театрик-шапито мог кочевать и кочевать по нему своим таборком месяцами и годами.

Этот крохотный и хрупкий, но и такой огромный и крепкий мир подарил большому миру и Шолом-Алейхема, и Бялика, и Шагала, и Михоэлса!

Но вернемся к супругам Вайнбергам-старшим.

В Варшаве, 8 декабря 1919 года у них родился Моисей Вайнберг.

Варшава же в это время уже год как была столицей «Польши нежной, где нету короля», то есть Польской Республики — нового постверсальского государства на карте Европы.

Как известно, Первая Мировая по разные стороны окопов расставила представителей многих народов, в том числе немцев и евреев, но в особенности — поляков. Это сделало Польшу турниром не только вооружений и войск, но и геополитических посулов и обещаний. Так, последний российский император, он же Царь Польский, Николай II 14 августа 1914 года пообещал полякам после победы в войне объединить свое Царство Польское с теми польскими землями, которые будут отняты у Германии и Австро-Венгрии, после чего даровать ему автономию в рамках Российской империи. А Вильгельм II и Карл I, тоже последние императоры, германский и австро-венгерский, обещали сделать то же самое, то есть подарить автономию, но под своей эгидой и из одних только «русских» польских воеводств.

В польских политических кругах сторонницей первого плана была Национально-Демократическая партия Польши (сокращенно эндеция – партия, к слову, столь же яро анти-немецкая, как и антисемитская) во главе с Романом Дмовским, а второго — антироссийская Польская социалистическая партия, лидером которой был Юзеф Пилсудский— один из главных организаторов так называемых польских легионов в составе германской и австро-венгерской армий — костяка Войска Польского — будущей регулярной польской армии.

После того, как в 1915 году территория Царства Польского, то есть российской Польши, была оккупирована Германией и Австро-Венгрией, их императоры опубликовали 5 ноября 1916 года совместный манифест об исполнении своего обещания о создании взамен Царства Польского «самостоятельного» Королевства Польского — со своими валютой и конституцией (монарх, двухкамерный парламент, правительство), но даже без фиксации границ на местности. Не хватало и еще одной мелочи — какого-нибудь короля, из-за чего монаршьи его полномочия временно перекладывались на трехголовый Регентский Совет.

6 октября 1918 г., выдержав паузу, в которую попал и Брестский мир, но так и не найдя подходящего тронодержца, Совет провозгласил создание независимого и не-монархического государства — Польской республики и ее Временного народного правительства. В республиканском модусе тотчас отыскался и «самодержец»: Юзеф Пилсудский, коему 14 ноября, спустя три дня после капитуляции самих Германии и Австро-Венгрии, Совет передал всю полноту власти в стране. (А в 1926 г. Пилсудский и вовсе узурпировал власть в стране, став диктатором).

Версальский мирный договор был благосклонен и щедр к Польше: 28 июня 1919 года победители передали ей еще и большую часть германской провинции Позен и часть Померании, что дало стране выход к Балтийскому морю (Польский коридор), Данциг же (Гданьск) получил статус «вольного города». В дальнейшем под польской юрисдикцией оказался и городок, в котором Польша первым делом построила превосходные казармы: его бывшее и будущее немецкое имя еще прогремит на всю войну спустя десятилетие — это Аушвиц.

Итак, потянув за сугубо виртуальную, как казалось, регентскую соломинку, Польша с чисто мюнгхаузенским артистизмом благополучно вытащила себя на свет белый. Из регентского ребра самородилась Республика Пóльска.

…Что ж, вернемся опять к Вайнбергу. В Варшаве Самуил Вайнберг руководил оркестриком в еврейском театрике «Скала». C 6-7-летнего возраста он стал брать маленького Мойшу на спектакли. Мальчишкой он глядел во все глаза на дирижерскую палочку в руках отца: долгое время он держал ее за инструмент, почитая ее не диспетчером, а источником звука! И он слушал во все уши, благо слух у него оказался абсолютный. Никто поначалу не ставил ему руку ни по какой системе, был он пианистом-самоучкой, но чрезвычайно ловким. И уже в 10 лет отец взял его в свой оркестр. В 1930-е гг. Мойша и сам дирижировал несколькими спектаклями, вместе с отцом поучаствовал в музыкальном сопровождении кинофильма «Фред осчастливит мир» (1936).

Талант самоучки – это хорошо, но ведь и выучка нужна. Первым педагогом Вайнберга была пани Матулевич, державшая что-то вроде частной музыкальной школы: она-то и привела вундеркинда к Юзефу Турчиньскому, профессору Варшавской консерватории. Вайнбергу было тогда всего 12 лет.

Когда театр «Скала» разорился, и отец оказался безработным, кормильцем семьи стал Моисей. Дни его и репертуар поделились натрое: утром — всякие «фрейлехсы», «мазлтовы» на какой-нибудь еврейской свадьбе или аккомпанемент канторам на похоронах, днем – Лист, Бах, Чайковский, Моцарт в консерватории, а вечером и до полуночи – фокстроты и вальс-бостоны в кафе.

Консерваторию Вайнберг закончил весной 1939 года. Незадолго до этого в Варшаве гастролировал Иосиф Гофман (1876-1957) — мировая знаменитость, профессор и директор Кёртисовского института музыки в Филадельфии.

Турчиньский «показал» ему Вайнберга, и Гофман пригласил ему приехать к нему поучиться в Америку, обещал помочь с визой.

Но началась война, и все это пошло прахом…

ОБЩЕЕ ВОЕННОЕ

После нападения Германии на Польшу 1 сентября 1939 года множество мирных польских граждан — преимущественно евреев — бросили насиженные места и бежали от вермахта на «спасительный» восток, в сторону СССР. Уже в первые дни сентября 1939 года в восточных воеводствах скопилось значительное количество еврейских беженцев из воеводств западных - порядка 150-200 тыс. человек. А после аннексии и «воссоединения» с советскими Белоруссией и Украиной все они, как и восточные 1,3 млн, оказались в СССР, причем приток беженцев продолжался и после 17 сентября.

Отношение к ним со стороны советской власти прошло, по Е. Розенблату, через несколько фаз — от «благожелательно-лояльного» осенью 1939 года через «выжидательно-корректное» в первой половине 1940 года и до «требовательно-жесткого», начиная с лета 1940 года, когда значительная часть польско-еврейских беженцев составила костяк третьей польской депортации и была вывезена на восток СССР.

16 ноября 1939 года обе акулы, западная и восточная, еще раз вильнули плавниками и заключили друг с другом соглашение об обоюдной эвакуации (фактически об обмене) некоторых групп населения. И, хотя соглашение и действовало по принципу «восточные немцы в обмен на западных украинцев и белорусов», заявления принимались ото всех желающих, проживавших до 1 сентября по ту сторону демаркационной линии. Все первое полугодие 1940 года в Бресте, Владимире Волынском и Перемышле (с 13 мая – во Львове) работали три германские пропускные комиссии.

ИНДИВИДУАЛЬНОЕ

Утром 7 сентября 1939 года подполковник Р. Умястовский, руководитель отдела пропаганды главного военного командования польской армии, выступил по радио и призвал всех варшавян, желающих с оружием в руках сражаться против вермахта, эвакуироваться на правый берег Вислы и вступать в польскую армию в восточных воеводствах. Этот призыв покрыла волна слухов, в частности, о том, что немцы прорвали фронт и вот-вот войдут в столицу (на самом деле Варшава пала только 28 сентября).

Еврейское население восприняло призыв Умястовского по-своему: надежд на оборону нет, надо срочно бежать на восток! Что Вайнберг, или Вайнберги, немедленно попытались сделать.

Моисей Вайнберг рассказывал об этом редко, неохотно и, самое главное, крайне противоречиво. Изучив некий массив такого рода высказываний, я выстроил следующую реконструкцию событий.

В тот же день, 7 сентября, все семейство Вайнбергов - Моисей, отец, мать и младшая сестра Эстер быстро-быстро собрались и отправились на восток. Отправились пешком, ибо поезда уже не ходили, и по кратчайшей прямой — через Седльце и Брест — на Минск.

Но через несколько часов ходьбы у Эстерки начали натирать туфли, да и матери пеший марш был не по силам. Короткий семейный совет — и решение: все возвращаются в Варшаву, женщины там остаются вдвоем, а мужчины — возвращаются на тропу бегства и продолжают поход, чтобы не сказать исход.

Вайнбергов Drang nach Osten — да, под шальными бомбами или пулями, да, почти без еды и питья, — оказался все же успешным. Повсюду — и в небе, и на земле – уже были и рулили немцы. Складывалось впечатление, что летчикам и солдатам было дано право на убийство любых жителей покоряемой страны – просто не каждый немец хотел этим «правом» пользоваться. Но и в желающих недостатка не было: «Однажды, например, когда мы, человек десять молодежи, бежавшей на восток, сгруппировались вместе и у нас уже не было сил идти, мы договорились с одним крестьянином, чтобы он нас на своей телеге отвез до какой-то стоянки: гостиницы или деревушки километрах в десяти-двенадцати. Он согласился. И только мы собрались сесть на эту телегу, как пришла какая-то группа толстосумов, уплатили ему в десять раз больше, и он их посадил. Эти люди нам тогда казались самыми нашими главными врагами! Хуже Гитлера! //

Но, увы, спустя час ходьбы мы вдруг увидели эту телегу, полную телами этих людей, расстрелянных с самолета на бреющем полете. Вот судьба...»

Или другой эпизод: «По шоссе шли два-три еврея, это можно было узнать по одежде. В это время подъехала мотоциклетка. Они остановились, из нее вылез какой-то немец, и по жестикуляции мы поняли, что он спрашивает дорогу куда-то. Те ему точно показывали: туда, сюда, направо, налево. Он сказал, наверное, «данке шен», сел на мотоцикл, запустил мотор, эти евреи двинулись дальше, он — впридачу им — гранату, их разорвало на части. Так что, мог я и так погибнуть».

Возьмем на веру то, что на весь маршрут ушло 17 дней. В таком случае он закончился, предположительно, 24 сентября. Но неделей раньше, 17 сентября, советские войска вступили в войну, заняли восточные воеводства, чем укоротили Вайнбергам маршрут: до Бреста по прямой от Варшавы — километров 260.

В Бресте и уткнулись в демаркационную линию и в советских пограничников. Пересечь или не пересечь эту линию было вопросом отчасти и везения. Но Вайнбергам повезло: «Мы все умоляли советских пограничников в зеленых и голубых фуражках: «Пропустите!» Я по-русски вообще ни слова почти не знал, но, в конце концов достучался до какого-то лейтенанта. И он сказал: «Хорошо, Вайнберг, а как твое имя?» Я говорю: «Мечислав». — «У евреев нет такого имени». Я говорю: «Почему?» — «Будешь Моисей”. Я говорю: «Давай Моисей, Абрам что ты только хочешь, только чтобы пойти в Советский Союз!». Так я попал в Россию».

В СССР

В Бресте Вайнберги получили направление в беженский лагерь в маленьком полесском городке Лунинце восточнее Пинска, все еще в пределах довоенной Польши. Быстро освоившись, Моисей отправился устраиваться в Минск, но то, как он там смог устроиться, — поступил в Белорусскую государственную консерваторию и получил койку в ее общежитии.

За полтора года в Минске Вайнберг окончательно переложился из пианиста в композиторы. Его профессором был замечательный педагог и человек Василий Андреевич Золотарёв (1872–1964), ученик Н.А. Римского-Корсакова.

Диплом об окончании Белорусской консерватории Моисей Вайнберг получил… 23 июня 1941 года! С группой музыкантов он эвакуировался в Ташкент, но взять с собою отца не мог — Лучинец был занят 10 июля 1941 года, застигнутых здесь евреев расстреливали в несколько приемов, самый массовый — 4 сентября 1942 года.

Мать и сестра Моисея Вайнберга тоже погибли. По некоторым сведениям, оператором их убийства была администрация не Варшавского, а Лодзинского гетто.

Памяти своих близких Вайнберг посвятил свою музыку, а Холокост стал одной из доминирующих его тем.