БЛАГОВЕСТЕРН

КИНОБУДКА

Скандала не вышло. От Кустурицы ждали цыганщины, бунта, сумасбродства. А вердикт жюри под его руководством оказался чуть ли не самым взвешенным за всю историю фестиваля. Но каждое окончательное решение вызывает вопросы, сомнения, обиду —...

Скандала не вышло. От Кустурицы ждали цыганщины, бунта, сумасбродства. А вердикт жюри под его руководством оказался чуть ли не самым взвешенным за всю историю фестиваля. Но каждое окончательное решение вызывает вопросы, сомнения, обиду — всегда остаются непонятые и недооцененные.

— Кто там? — Прошлое… — Войдите

«Входите без стука» — название легкой и переменчивой, как майский ветер, картины Вима Вендерса (возможно, лучшего фильма последнего периода классика). Каннское жюри в отличие от публики предпочло не заметить ностальгического путешествия в мир киногрез, где пропитанные солнцем стареющие ковбои прощаются с рыдающими трогательными «барби»: «Я вернусь». — «Буду тебя ждать». Фильм обрамлен киносъемкой классического вестерна. Умудренный опытом и грехами, изрезанный морщинами суперстар Ховард Спенс (Сэм Шепард) на белой лошади уносится со съемочной площадки и на всем скаку вторгается… в собственное прошлое. Там, в далеком позавчера, его ждут: сын — философствующий рок-музыкант, тихая дочь по имени Небо, потравленная временем, но все еще прекрасная официантка Дорин (Джессика Ланж).

Прошлое догнать не просто. Еще труднее исправить. Это тяжкая работа над ошибками беспутной молодости. Вендерс и Шепард (сценарий и главная роль) не рассказывают историю — портретируют судьбу, которая и есть история. А еще объясняются в любви классическому кинематографу «в поисках Джона Форда». Вендерс показывает не столько Америку, сколько запечатленную пленкой страну вестерна: горячие закаты, взбитая копытами пыль равнины, игрушечные городки Невады и Монтаны.

Пыль прошлого настигает героев Вендерса, Ханеке, Кронеберга, Триера, Эгояна, Джармуша. Видимо, авторы-ветераны всерьез обеспокоены личными взаимоотношениями умиротворенного лаврового «сегодня» с неуправляемым, колючим и блистательным «вчера».

«Сломанные цветы» Джармуша настолько сюжетно близки фильму Вендерса, что кажется: мэтры тайно договорились и сделали две авторские версии на тему: «Я пью за отцов, которые бросают своих детей». Впрочем, оба родителя — и у Вендерса (Сэм Шепард), и у Джармуша (Билл Мюррей) — до поры до времени о существовании детей не подозревают. Не скажешь, что «Сломанные цветы» — совсем уж нежданная картина для революционера маргинального кино. По стилю она близка ранней, удостоенной «Золотой камеры», ленте Джармуша «Более странно, чем рай». Там и здесь ирония размыта в облаках ностальгической грусти и акварели тончайшей нюансировки.

Герой Мюррея — еще один состарившийся Дон Жуан (в транскрипции Джармуша Дон Жонстон), бывший компьютерщик, любитель черно-белого кино — естественно, про тезку Жуана. Как и его кинобрат Ховард, пускается в путешествие по адресам бывших любовных пассий, дабы выяснить, кто из них прислал розовое письмо о существовании у беспутного отца взрослого сына. Пловец по волнам памяти: букет цветов, непременно розовых, внимательное всматривание в некогда ненаглядные глаза.

Каскадная мимика Мюррея, проходящего «сквозь строй» блестящих бенефисных номеров Жюли Дельпи, Шэрон Стоун, Джессики Ланж и Тильды Суинтон, доказывающих, что «есть женщины в американских селеньях». Еще один весьма чувственный портрет Америки плюс игра с литературными клише — от Дон Жуана до Лолиты. Плюс мелодика джаз-фанка, пронизывающая изображение, витиевато следующее за прихотливой музыкой.

Каннские классики демонстрируют в нынешнем сезоне на диво дружный поход от арт-хауза к мейнстриму. При всей стилевой элегантности легкие «перья» их фильмов, вне всяких сомнений, востребованы зрителем. Будем считать это временным перемирием между массовым и элитарным.

Дети не умеют быть отцами

Тема монтажа прошлого с настоящим разделила первые позиции в каннской программе с проблемой отцов и детей. В удостоенном «Золотой пальмовой ветви» фильме «Дитя» бельгийских братьев Дарденн тема оказывается перевертышем. Не слишком ловкий и слишком мелкий мошенник Брюно — бессмысленное существо с повадками насекомого. Обчистить машину, вырвать из рук сумку. Стырить — перепродать — переночевать под мостом — снова стырить. Стоит ли удивляться безмозглой легкости, с которой новоявленный 19-летний папаша встречает вышедшую из роддома 18-летнюю жену и — перепродает младенца.

Признаюсь, мне более по душе прозрачный минималистский шедевр Дарденнов «Сын». Но и там, и здесь социальный аспект — лишь рамка для глубоководного погружения в психологию «иного». Как там у Сартра: ад — это другие? Кто они, проходящие мимо по улице?

Свой сюжет братья Дарденн встретили в сквере около дома — юное легкомысленное создание прогуливалось с коляской. И существо в коляске, и его мать показались им до такой невероятной степени незащищенными, что захотелось снять об этом картину.

Дарденны снимают вроде бы просто — как дышат. Все будто случайно подсмотрено, схвачено пролетавшей мимо камерой. Впрочем, заметив героя, камера подбирается к нему осторожно нестерпимо близко. Следит за скрытой мышечной пульсацией лица, подрагивающим веком, расширяющимся зрачком. Это кульминационные эпизоды, в которых Брюно сначала оставляет живой сверток на полу в пустой квартире, получив пачку купюр, потом пытается «отбить» дитя обратно (жена с какого-то перепугу грохнулась в кому). Только внимательная камера способна рассмотреть, что «насекомое» способно переживать. Предельная будничность запредельной катастрофы. Чистый подробный психоанализ. Зрительный. Как велел Тарковский — крупный план помогает получить «отпечаток человеческой души».

Фильм впрямую апеллирует к шедевру Брессона «Карманник», здесь так же вытравлены психология, мотивации, разъяснения. Минимум слов и выражений эмоций (сверхкрупные планы, прерывистое, словно запыхавшееся движение ручной камеры, отсутствие музыки). Оба фильма связывает влияние «Преступления и наказания» (вообще нетленный роман витал над Каннами — и герой Вуди Аллена его читает, и Кронеберг о нем вспомнил). Брюно завис между преступлением и раскаянием, и жену его вовсе не случайно зовут Соня. Впрочем, раскаяние — это громко сказано. Финальное свидание в тюрьме, долгое рыдание то ли отца, то ли дитя не слишком обнадеживают, даже не взывают к сочувствию, хотя ставят в сердце зрителя жирное многоточие.

Канны — сеанс спиритизма

Щедрый Кустурица (сам дважды лауреат Канн) возвел в сонм режиссеров высшей касты — дважды обладателей «Золотых пальмовых ветвей» — еще двух мастеров: братьев из Бельгии. До 58-го каннского фестиваля их было четыре: Кустурица, Коппола, Билле Аугуст и Сехэй Имамура.

Если говорить о жанрах, то Канны в этом году ударились в спиритизм и на полном серьезе пытались вызвать дух классического вестерна. Вот и невозмутимый искатель приключений американский актер Томми Ли Джонс — сам родом из Техаса — снял дебютный вестерн с мексиканским колоритом «Трое похорон Меликвадеса Эстрады» и получил приз за мужскую роль (лучшим признан и сценарий, написанный им совместно с мексиканским драматургом Гульермо Арриагой).

Трагическая клоунесса Ханна Ласло, сыгравшая роль израильтянки, пересекающей границы Ближнего Востока (фильм «Свободная зона» «левого» израильтянина Амоса Гитая), по праву названа лучшей. И жюри, и зрителей пробила ее способность оставаться органичной и трогательной в гротескной, почти аттракционной роли. Михаель Ханеке, возглавлявший все журналистские рейтинги, честно назван режиссером года.

В общем, все правильно. В каннский бой взводом пошли «старики», и выиграли его. Молодым противопоставить было практически нечего. За исключением «Битвы на небесах» мексиканца Карлоса Рейгадаса.

Мода на все мексиканское — главная нота сезона. В жюри — Сальма Хаек, фильмы из Мексики в разных программах, Пенелопа Крус — почетная вручительница наград. Как там говаривал Эйзенштейн? «Да здравствует Мексика!»

Россия из моды «вышла ныне». Окончательно. Даже продавцы местных лавчонок больше не улыбаются при известии, что вы — русский. Правда, на церемонии закрытия наивный каннский отборщик Жоэль Шапрон пытался убедить юного кинематографиста из братской Украины, получившего «Пальмовую ветвь» за короткий метр «Путники», сказать пару слов по-русски. «Не можу», — ответил патриот, снявший невразумительную ученическую картину с психически неполноценными людьми. Видимо, и по-английски ему говорить не велели. Ну и что, зато оранжевая Украина входит в европейскую моду.