Храмики в ряд

Вероятнее всего, на месте, где была гостиница «Россия», разобьют парк. И не только потому, что очень уж влиятельному россиянину эта идея пришла в голову. Просто парк — это нечто хорошее, доброе, неполитизированное (сомнительно, что именно там обустроят аналог Гайд-парка). Мамашки с колясками, дедушки с шахматами, бегуны трусцой в штанах с обвисшими коленками. Кормление птичек, белочек и кошек. В одну сторону глянешь — Кремль, оплот государственности. В другую — военная академия, кузница воинской славы. В третью — храмики в ряд, православную веру хранят. В четвертую — река-кормилица и трубы Мосэнерго, вливающего в мегаполис жизненные токи. Несколько лубочно, но по обывательски вполне себе пригоже.

Но интересно другое. Это будет чуть ли не первый парк, разбитый в исторической части Москвы начиная с 1928 года именно как парк, а не как символ. В 1928 году в Замоскворечье, на месте свалки и полузаброшенных огородов, был открыт Центральный парк культуры и отдыха имени Горького. С этого момента возведение парков стало символом борьбы с позорным царским прошлым. А возводили их по большей части на месте упраздненных и разрушенных монастырей (очагов мракобесия) и кладбищ — тех еще врагов воинствующего атеизма. Потому что по идеологическим, нравственным и санитарным нормам нового общества трупы следует сжигать в крематории, а урны с прахом потом помещать в колумбарии. Не допуская в новом обществе архаичной и тлетворной — с червяками и мокрицами — технологии утилизации людей.

«— Ну что, старик, в крематорий пора?

— Пора, батюшка, — ответил швейцар, радостно улыбаясь, — в наш советский колумбарий.

Он даже взмахнул руками. На его добром лице отразилась полная готовность хоть сейчас предаться огненному погребению».

Этот духоподъемный фрагмент из «Золотого теленка» многое объясняет.

У Абельмановской заставы находился Покровский монастырь, а при нем кладбище. Монастырь был не прост — он являл собой координационный центр московского миссионерства. Именно отсюда православные священники, рискуя жизнью, отправлялись проповедовать и на Аляску, и в Сибирь, и на Алтай, и даже в таинственный Китай. Здесь выходил журнал «Миссионер», вынашивались планы организации уникального в мире Миссионерского института. Правда, последнюю идею зарубил Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода.

При более лояльном обер-прокуроре, глядишь, выгорело бы. Но явилась революция, и монастырь совместно с кладбищем сделался заурядным парком. Кинотеатр, спортплощадка, атлетические залы. Сейчас монастырь, правда, восстанавливается, в нем хранится икона известной святой — Блаженной Матроны Московской.

Огромный парк между Песчаной и Большой Песчаной улицами — бывшее Братское кладбище. Его открыли в 1915 году специально для захоронения жертв Первой мировой войны, а ликвидировали в середине прошлого столетия. Там до сих пор можно встретить надгробья — источник страшилок и мифов для живущих в соседних домах. В частности, на одном из них написано: «Жертва империалистической войны, студент Московского университета Сергей Александрович Шлихтер. Родился 31 декабря 1894 года. Ранен в бою под Барановичами 20 июня 1916 года. Скончался 25 июня 1916 года».

Скорбященский монастырь на улице Новослободской превратился в Парк юных пионеров. Лазаревское кладбище рядышком с ним — в парк Фестивальный, тоже, кстати, детский. Часть Семеновского кладбища переоборудовали в сквер для отдыха трудящихся. Бирюлевское кладбище сделалось рощей. Даже миниатюрное Дегунинское кладбище, до 1987 года находившееся на Коровинском шоссе, превратилось в такую же миниатюрную и безымянную рощицу. И таких примеров множество. Не только по Москве — по всей стране.

В случае же с обустройством парка рядышком с Кремлем никакая борьба с прошлым не ведется. Можно, конечно же, предположить, что повергаемый символ — советская архитектурная безвкусица или, наоборот, лужковские бесчисленные сносы исторической Москвы, но подобная конспирология будет за гранью здравого смысла. Чему остается лишь радоваться.